На первой странице — толстенькая фигура алхимика в виде реторты, сквозящая под распахнутой мантией, заштрихованной намеренно грубо. Вдоль фигуры тщательно перечислены все названия философского камня — великий магистериум, красный лев, единственная тинктура, жизненный эликсир. На второй и третьей странице записанный полусловами разговор с моим двойником. Запись трудно прочесть, но, кажется, он упрекает меня за лень, что было решительно несправедливо. Стихи, от которых я никак не мог отвязаться, посвящены Маршиде-ханум, одной из двух татарок, занимавшихся на арабском разряде Восточного института. Я упоминал о ней. Черноглазая, высокая, гибкая, с продолговатым, нежным лицом, она держалась в стороне, молчала, усердно занималась и, без сомнения, была бы удивлена, узнав, как часто ее имя встречается в этой тетради. Кроме, «здравствуйте» и «до свиданья», мы едва ли сказали друг другу больше десяти — пятнадцати слов. Отношения были отсутствующие, теневые. Но именно это привлекало меня. Маршида была одной из тех женщин, которым я писал свои никем не прочтенные, никуда не отправленные письма. Впрочем, она отличалась от других: у нее были облик и имя. Имя и облик! Не только для этих писем, но для любого из моих рассказов было вполне достаточно, чтобы, не теряя времени, взяться за дело. Личности, события, совершившиеся или несовершившиеся, были лишь отраженьем имени и облика, не воплотившимся в реальность.
Среди моих бесчисленных подписей, красивых арабских шрифтов и школьной латыни нарисована улица, на которой живет портной Шваммердам, герой одного из рассказов: дома покосившиеся, на трубах — тощие петухи-флюгера. Над булочной — крендель, над чайной — самовар, но. над портняжной вместо пиджака и брюк странная надпись: «Шью очертания».
Горький вспоминает где-то о том, как Чехов ловил шляпой солнечный зайчик. Так я «ловил очертанья», не заботясь о том, вписываются ли они в пространство и время.
Девушка, заглянувшая к гадалке, неосторожно разгадывает пентаграмму, вырезанную на старинном перстне, — и превращается в собственный силуэт. Ведьма, влюбленная в студента, заказывает портному костюм, в котором она выглядит восемнадцатилетней.
Отраженье в зеркале, тень, манекен — откуда взялось это пристрастие к «подобиям», в то время как практическая, целенаправленная жизнь шла своим чередом?
Не только теперь, но и тогда, в девятнадцать лет, я задумывался над этим.
Рассказ, который я надеялся напечатать в первом альманахе «Серапионовых братьев», назывался «Хроника города Лейпцига за 18.. год», Я стал писать его еще весной 1920 года, но не в прозе — и драматический фрагмент, в котором черт покупает у студента обет молчания, сохранился в той же тетради. Теперь, в Пскове, я вернулся к «Хронике» вооруженный, как мне казалось, солидным опытом — это был мой седьмой или восьмой фантастический рассказ. Первоначальный план его был очень прост. Студент Генрих Борнгольм влюблен в Гретхен, дочку профессора философии, а Гретхен влюблена в него. Однако отец, последователь Иммануила Канта, намерен выдать ее за фортепианного мастера Зонненберга. Потрясенный студент дает обет молчания — отныне никто не услышит от него ни слова. Молчание заразительно, оно обладает магической силой, игра в молчанку лишь одно из ее многочисленных воплощений. О решении студента узнает непримиримый противник Канта, черт-метафизик. Он предлагает студенту Гретхен в обмен на «обет молчания», которым намерен распорядиться по собственному усмотрению.
Согласие получено, магическое молчание извлечено, заклеено в синий конверт и отправлено профессору, который навсегда лишается дара речи. Кант, таким образом, теряет одного из самых энергичных последователей. Гретхен выходит замуж за студента, а студент превращается в блестящего оратора после такого продолжительного молчания.
Дважды переписав план, я задумался: он показался мне элементарным. Действие развивалось слишком последовательно, в нем не было того, что заставило бы удивиться. Уже в драматическом фрагменте чтец сообщал читателю, что перед ним не пьеса, не роман и не эпос; Может быть, превратить его в автора, который неожиданно вмешивается в повествование? Поставить вровень с героями — ведь, что ни говори, они обязаны ему своим существованием.
Так появились главы, «свидетельствующие о веселом настроении автора», о его «преступной роли» в рассказе, наконец, о его «природном лицемерии», которое он не намерен скрывать. Глава шестая, по его мнению, должна находиться на месте пятой, а десятая и первая поменялись местами.
Ничего не оставалось, как собрать всех героев в антикварном магазине и объяснить им свои промахи, недомолвки, ошибки: «Внимание, дорогие друзья, это — последняя глава, и вскоре нам придется, к сожалению, расстаться. Каждого из вас я сердечно полюбил, и мне будет? тяжела разлука с вами. Но время идет, сюжет исчерпан, и не было бы ничего скучнее, как женить студента Борнгольма и вернуть достопочтенному профессору возможность превозносить учение Канта».
И автор «с нежностью пожимает руки присутствующих» и покидает сцену.
