Они жили в нашей квартире, на Гоголевской, 11, в доме Бабаева (уже не гордившегося тем, что он был «лично почетный гражданин»), но занимали только две комнаты — бывшую гостиную с бамбуковым. шелковым гарнитуром и совсем маленькую, оклеенную красными обоями. На каникулы эта комната была отдана мне. Обои выгорели и потрескались, мебель постарела, но я, как старому другу, обрадовался этажерке, на которой некогда стояла белая гипсовая фигурка голой женщины, мешавшая мне учить уроки. Не помню, кто занимал другие комнаты. В мамином распоряжении остался парадный ход, и квартира, таким образом, как бы делилась на две части.
Я приехал под вечер, мама закрыла магазин и, уже идя домой, на Сергиевской, выложила мне ворох семейных новостей, которые я знал в общих чертах и раньше, однако без подробностей, заставлявших маму то восхищаться, то изумляться. Мне было известно, например, что у Кати с Сашей родился мальчик, которого назвали Леней. Но я не знал, что еще до его рождения Катя чуть не бросила мужа, потому что он вел себя «возмутительно, безобразно», как, немного порозовев, с отвращеньем сказала мама.
Я знал, что брат Давид женился, оказалось, что фамилия его жены — Кутузова, и мне сразу же представилось, что она — правнучка великого полководца, даром что он был Голенищев-Кутузов. Обстоятельства, сопровождавшие этот брак, были романтические, но ни из маминого рассказа, ни из писем новой невестки я так и не понял, в какую беду попал брат и каким образом она, рискуя собой, вытащила его из этой беды.
Лев перенес тяжелый сыпняк, поправился и собирается с женой в Петроград — это была самая приятная из новостей, услышанных мною от мамы.
За ужином мы рассматривали фото: Леня был очень похож на мать, большеглазый, крутолобый, с размышляющим взглядом. Катя держала его на коленях, — неулыбающаяся красавица, меньше всего похожая на счастливую мать. Подле Нины Кутузовой — крупной брюнетки с приятными, тоже крупными чертами лица — стоял худой, слабо улыбающийся добряк, о котором так и можно было сказать, что его только что с трудом вытащили из-под груды неожиданно свалившихся на него огорчений. Глядя на Нину с ее гладко зачесанными блестящими волосами и решительным, твердым взглядом, я подумал, что брату, пожалуй, повезло с женой.
На другой день после приезда я пошел к Вале — мне не терпелось встретиться с ней. И что за странное совпаденье: снова, как в Москве, когда, забыв о Ермоловой, я со всех ног кинулся домой из Малого театра, я нашел Валю спящей.
Дверь была не заперта — как и до революции, К-ны запирались только на ночь.
Я бесшумно вошел в столовую, знакомую, с теми же накидочками на креслах, с прямоугольным столом, покрытым вышитой скатертью, с дубовым низким буфетом, на котором стояли, тоже знакомые, вазочки и чайный сервиз.
В соседней комнате, прежде спальне родителей, на диване, одетая, но без туфель, в легком платье, откинувшемся до колен, легко дыша, спала Валя — и не проснулась, не шевельнулась, когда я вошел, только глубоко вздохнула. Спокойно поднималась и опускалась грудь, лицо разрумянилось, и смуглота была не бледной, как в Москве, а розовой, сонной. Зачем я солгал ей? И так оскорбительно, так по-мальчишески бесцельно солгал? Надеялся ли я, что эта история с Дашей заставит ее ревновать, уступить? Или мне просто хотелось отомстить ей? За что?
В тот день в Москве не надо было придумывать, что сказать ей, когда она проснется. Теперь, растерянный, расстроенный, я был почти уверен, что она ничего не забыла, не простила и никогда не простит.
Было далеко за полдень, солнце обходило дом, неторопливо заглядывая в окна. Тишина была уже предвечерняя, но еще озаренная и, казалось, не желавшая расставаться с сиянием раннего лета.
И мне вдруг представилось, что все вернулось или, быть может, еще вернется? Что и во сне она ждет меня, как это было в Москве, когда мы без памяти кинулись друг к другу. Недаром же Валя часто заходит к маме и даже — мама лукаво рассказала об этом — читает мои редкие письма. Сердце уже билось как бешеное, я не мог оторвать глаз от ее чуть загоревшего, успокоившегося, милого лица, от ее крепких ног, приоткрывшихся до колен, от голых рук, от уютно сложенных под щекой ладоней. Боже мой, а может быть… И, бесшумно подойдя, я поцеловал Валю в щеку. Даже не поцеловал, а только коснулся губами.
Она открыла глаза и сказала ровным голосом, не оставлявшим никакой надежды:
— Здравствуйте, Веня. Я знаю, что вы приехали. Думала — зайдет или нет? Вы зашли, и я рада…
Разговор начался с просьбы не сердиться на меня за глупый поступок, который разлучил нас, заставив ее вернуться в Псков. Она слушала не перебивая, с внимательным, немного грустным лицом. Опустила глаза и быстро подняла, когда я упомянул о Даше, подавальщице из студенческой столовки на Девичьем поле. Потом снова опустила.
Я говорил долго, с горячностью, искренне, но иногда слишком складно, и в эти минуты странное выраженье проходило по Валиному лицу. Можно было подумать, что она заранее знает доводы, которые я находил так свободно.
