— Теперь скажу я, хорошо? — спросила она спокойно. — Неужели вы решили, что я уехала, потому что поверила вам? Как раз наоборот. Не поверила, потому и уехала. Вы же бог знает что нагородили насчет этой Даши. Днем, случайно столкнувшись в коридоре… Вы забыли, что я бывала в столовке? Там нет коридора. И обнять ее вы не могли потому, что вокруг люди, студенты стучат ложками, подавальщицы носятся как ошалелые. А уж насчет того, что в сарае пахло березой… В такие минуты… Я знаю вас. Вы не заметили бы, что пахнет березой. А это кухонное замерзшее стекло, на котором она будто бы поставила вам четверку?
И Валя от души засмеялась.
— Когда я заперлась, и так надолго, — мне было очень трудно, конечно. Но я не сердилась. Просто мне надо было все вспомнить — непременно все, с той самой минуты, когда я спросила вас: «Зачем вы курите? Ведь не хочется» — и вы бросили портсигар в воду. Вы по-детски влюбились в меня, а я… Мне нравилось, что вы пишете стихи и говорите так сложно. Мне думалось, что я могу заставить вас отказаться от преувеличенного мнения о себе, — ведь я и тогда была учительница и воспитательница. Конечно, разница лет меня мучила, а когда я приехала в Москву, стало мучить не то, что я — старше, а то, что мне — куда там! — не угнаться за вами. Ведь я догадываюсь, когда вы меня разлюбили…
— Да?
— Ну, боже мой. В тот день, когда я провалилась по психологии! Вы едва перелистали учебник и сдали, а я слушала лекции, составляла конспекты и провалилась. Вот тогда-то и стало ясно, что я — обыкновеннейшая из самых обыкновенных, а между тем вы привыкли ко мне и я многое вам позволяла. Хоть и не принадлежала вам, но была все-таки вашей. Но если мне не удалось сдать психологию, если мне не понравилась «Принцесса Брамбилла», как же я смела вам отказать? А еще если бы я поняла… Но может быть, не нужно вспоминать об этом? Вы приехали, я рада, мы друзья. День прекрасный, с утра я была занята в школе, а сейчас свободна. Пойдемте гулять!
Но с пересохшим от волнения горлом я ответил:
— Нет, говорите.
Она помолчала.
— Я поняла, что, если бы случилось то, чего вы так добивались, дня через два вы просто забыли бы об этом. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что вы так уж устроены. И некого за это винить. Для вас это необходимость, но совсем не самое главное в жизни. Когда-то я читала — конечно, не помню автора, — что мужчины созданы для государственных дел, для охоты, для философии, для войны, а женщины — для них. Ну и, может быть, иногда для детей и искусства. Вот вы — из этих мужчин. Я нисколько не удивилась, когда Анна Григорьевна сказала мне, что вы учитесь одновременно в университете и в институте, да еще на разных отделениях. Вы всегда будете стремиться к самому главному, а способность любить… Мне кажется, что вы без нее обойдетесь. Ведь далеко не все рождаются с этой способностью — и живут, даже не подозревая об этом. Может быть, я ошибаюсь, — прибавила она задумчиво. — Вот ведь были же вы в меня влюблены! Кроме того, вы — поэт, а поэта, лишенного этой способности, я положительно не представляю. Ну, не огорчайтесь, — сказала она с доброй улыбкой. — Все было и прошло, но ведь все-таки хорошо же, что было. Вот мы не виделись полтора года, и я, кажется, осталась прежней, а вы очень переменились. У вас даже стало другое лицо… Точно вы узнали что-то и куда-то взлетели… Ну, куда же мне угнаться за вами? Я, правда, уже старая, мне двадцать четыре года. Но еще не потеряла надежды выйти замуж. Люблю детей, люблю учить, а вы… Нет, все к лучшему! Пойдемте же гулять и расскажите мне о Петрограде.
Мы пошли гулять, и я стал рассказывать Вале обо всем сразу — арабский разряд, университет, «серапионы». Больше мы не возвращались к тому, что произошло в Москве, только однажды я спросил, не напоминает ли наш давешний разговор отповедь, которую Онегин выслушал от Татьяны.
Подумав, она ответила серьезно:
— Нет.
И я невольно вспомнил, как некогда читал Вале Козьму Пруткова, она внимательно слушала и стала смеяться, только когда я объяснил ей, почему это смешно…
Мы встречались несколько раз, но нечто принужденное, несвободное было в этих прогулках. Замечала ли она, что я скучаю, рассказывая ей о своей жизни в Петрограде? Потом Валя куда-то уехала — ненадолго, но встречи прекратились. Да у меня и времени не было. Наступили наконец долгожданные дни, когда никто не мешал мне работать. Толстая черновая тетрадь, в которую я записывал планы и черновые наброски, была уложена на дно чемодана. Она сохранилась, и то, о чем мне хочется сейчас рассказать, основано не на памяти, а на том, что архивисты называют «единицей хранения». Первые страницы тетради оторваны, пропали, но и того, что осталось, достаточно, чтобы вернуться к вопросу: «Кто же я?» — и, может быть, снова на него не ответить.
