Радостно и свободно дыша, освеженный прохладным воздухом ночи, с розой в руке, я торопливо шел к той, которой хотел подарить эту розу. Запах цветущей липы, донесшийся из садика подле больницы, остановил меня, напомнив о бедной Ларисе Витальевне, и безвозвратно забытой показалась мне та дождливая осенняя ночь, когда мы уговорили Юрия вернуться домой и он ушел, сгорбившись, подняв воротник пальто, а мы ждали, ждали, надеясь на чудо. Но чудом оказалось только то, что эта ночь была не забыта.
Окна столовой слабо светились, Лидочка не спала. Я пробежал через двор, взлетел на второй этаж, позвонил — она открыла мне, убежала, а я остался в кухне, взволнованный, не зная, как поступить.
Накануне Тыняновы уехали на дачу, в Гумоласары, под Павловск, мы были одни в квартире, и это мешало мне пройти в столовую, где Лидочка, без сомнения, уже снова лежала в постели. Вздохнув, я посмотрел на розу, и она, казалось, тоже вздохнула в ответ, лепестки встрепенулись, качнулись.
Преодолевая мешавшую мне неловкость, я решительно прошел вдоль коридора, постучал…
— Можно?
— Да, — ответил мне спокойный, детский голос.
Она и точно была в постели и, когда я вошел, только натянула одеяло до подбородка.
— Добрый вечер.
— Добрый вечер.
И я протянул ей розу.
Это было совсем не похоже на беглые отчеты после серапионовских суббот, когда Лидочка не ложилась до моего возвращения, надеясь, что на этот раз мне не удалось наскандалить.
В ту пору каждый день дарил нам какую-нибудь новость, и мой подарок тоже был новостью, которая так понравилась Лидочке, что она, без сомнения, поцеловала бы меня, если бы мы не были ночью одни в пустой квартире. Она попросила меня принести воды и поставить розу в вазочку, а потом на ее ночной столик. Мы смотрели друг на друга, молчали.
Всю дорогу от ресторана до дома я думал о том, с каким интересом она будет слушать мой рассказ о том, как прошел наш удавшийся вечер. О том, как Зощенко, явившийся в странном пиджаке, уверял, что его портной — знаток, последователь кубизма. О том, как Федин вдруг произнес короткую, но серьезную речь с цитатой из Герцена, прозвучавшей, как ни странно, вполне уместно, потому что надо же было все-таки вспомнить, по какому поводу мы собрались в этом роскошном ресторане. О том, как Слонимский задумчиво сказал, что без моей помощи ему едва ли удастся добраться до туалета, а потом, в туалете добродушно посмеялся над этой речью, изобразив, как Федин произносит слово «литература» — по слогам, широко распахнув глаза, с торжественным выражением. Но все это и многое, многое другое отодвинулось и показалось совершенно незначительным в сравнении с той минутой, когда я сидел подле Лидочкиной постели и мы, улыбаясь, не говорили друг другу ни слова.
Часы пробили полночь, и снова наступила тишина, уже другая, может быть сказочная: я не очень удивился бы, если б роза, как в сказках Андерсена, превратилась в розовый куст. Мы молчали, прислушиваясь, я — к тому, что происходило в Лидочкиной душе, а она — к тому, что происходило в моей.
— Доброй ночи.
У нее благодарно озарилось лицо.
— Доброй ночи.
«Случалось ли вам, читатель, в известную пору жизни вдруг замечать, что ваш взгляд на вещи совершенно изменился, как будто все предметы, которые вы видели до сих пор, вдруг повернулись к вам другой, неизвестной еще стороной?»
Переход в другой возраст готовился давно, сказываясь в переменах, подчас еле заметных.
Мне пригодилось все — и псковское детство, окрашенное бессознательным стремлением понять и почувствовать духовный мир старшего поколения, и московское отрочество, когда, срываясь и оступаясь, я все же не переставал прислушиваться к голосам, доносившимся из этого заветного мира.
В Петрограде самый город, в который я влюбился с первого взгляда, деятельно участвовал в этом переходе. Он состоял из старого и нового Петрограда, и я был на всю жизнь щедро одарен этим острым, противоречивым скрещением. Оно поставило меня лицом к лицу с постоянной душевной занятостью, с наслаждением неустанного умственного труда.
Нельзя сказать, что я прошел легкую школу. «Что мне сказать? — спрашивает Пастернак, поздравляя Брюсова в день его пятидесятилетия:
Что я, затем, быть может, не умру, Что до смерти теперь устав от гили, Вы сами, было время, поутру Линейкой нас не умирать учили?»
Так и я с благодарностью вспоминаю о тех ударах линейкой по рукам, которые получал от Горького, от Юрия, от «серапионов».
Они участвовали в полной свободе, с которой я действовал, еще не зная, какую выбрать дорогу — востоковедение, история литературы, проза. Они не щадили моего честолюбия, и медленно, но верно оно становилось совсем другим — не беспредметным, а профессиональным. Они сделали то, что уже в двадцать лет ничто не могло выбить из моей руки перо, и, когда выбор остановился на прозе, научили меняться, оставаясь собою.
