Это были первые полчаса, когда еще сдержанно шутили, прикидывая, может быть, не размахнулся ли наш европеец, заказав зернистую икру, судака в каком-то «соус репюблик» и фрукты, которые на рынке были вдвое дешевле.
Потом, с той минуты, как в глубине маленькой эстрады под ниспадающими овальными портьерами стал настраивать свои инструменты оркестр, что-то изменилось, сдвинулось, сорвалось. Уже надо было перекрикивать шум, чтобы услышать друг друга, неуверенность, которую я невольно чувствовал, пропала, и на смену ей пришло то восторженно-торжественное настроение, которое относилось не к альманаху (о нем никто не говорил), а к тому, что мы впервые собрались не у Гулисова, где было уютно, но темновато и тесновато, а в этом роскошном ресторане, с его зеркалами, отражавшимися в других зеркалах, с его сверкавшими белизной столами, где между вазами не лежали, а стояли салфетки. Эти маленькие пирамиды салфеток я увидел впервые.
Никто не слушал тосты, которые кстати и некстати провозглашал Никитин, смеялись до упаду над меланхолическими шутками Зощенко и раздосадовали его наконец, потому что начинали смеяться, едва он раскрывал рот.
Потом на эстраде появился уверенный, стройный красавец в черном и стал то отталкивать, то притягивать к себе, то грубо швырять на пол высокую, стройную красавицу в черном. Это была знаменитая, только что появившаяся пара — Спокойская и Мономахов, исполнявшая танец «апаш».
В ту пору было вполне достаточно двух-трех рюмок, чтобы мне захотелось смеяться, без всякой причины. Даже незнакомые люди казались мне симпатичными, а знакомым неудержимо хотелось, не теряя времени, объясниться в любви. Очевидно, вино действовало на меня неожиданно, превращая честолюбивого задиру в добряка, относившегося к человечеству с обожанием.
Бог весть откуда, но в такие минуты у меня появлялось даже изящество и, кажется, остроумие. С рюмкой в руках, я поднялся и стал обходить стол, чокаясь с друзьями. Я не каялся в былых резкостях, но только потому, что они казались мне несущественным вздором.
Слонимскому я сказал, что в нем дремлет будущий Свифт, и мягко не согласился с Груздевым, который заметил, заикаясь, что этого Свифта можно разбудить только пальбой из пушек.
Зощенко я признался, что был бы польщен, если бы он убил или хотя бы ранил меня на дуэли.
Полонская следила за мной с доброй улыбкой, и я заставил ее выслушать длинное любовное объяснение, закончившееся откровенным признанием, что я люблю другую.
Серапионовские девицы были особенно хороши в этот вечер, и каждой из них я сказал небольшую, но убедительную речь, доказывая, что мы пропали бы без них и еще пропадем, если они не выйдут замуж за «братьев».
Мой обход продолжался долго, но, может быть, не очень, потому что я не забывал о том, что необходимо вернуться домой до полуночи, неторопливо пробиравшейся ко мне сквозь шум и звон ресторана.
Это могло случиться в «Хронике города Лейпцига» или во сне, но в глубине, за разбежавшимся звоном ресторана, за блеском посуды, стекла и зеркал, которые тоже звенели и пели, я услышал осторожный бой стенных часов, висевших на Греческом проспекте в столовой. Часы были «ссыльные», до приезда длинного, льстивого Барца они находились в нескладной, неуютной кухне, может быть напоминая горничной статского советника, что пора будить детей, ходивших в Петершуле.
Теперь Тынкоммуна жила по этим часам, и, хотя у них был обыкновенный, негромкий бой, мне все же удалось расслышать его в ресторане на Невском.
«Лиловый» негр подошел к нам с подносом, на котором стояли цветы, девицы получили по белой розе, а я купил красную и не подарил ее никому.
— Дело в том, — загадочно объяснил я, хотя никто не спрашивал у меня объяснений, — что мужчины созданы для государственных дел, для философии, для войны или охоты, а женщины — для них. Что касается любви… Мне кажется, что я без нее обойдусь.
Роза была прелестная, свежая, упругие лепестки только что начали распускаться, и с той минуты, когда я ее купил, все до странности быстро стало меняться в этом, вдруг наскучившем мне, ресторане.
Певица с бледным, подчеркнуто трагическим лицом пела на эстраде модный воровской романс, и было что-то оскорбительное в том, что ее не слушали пившие и евшие за столами люди. Разламывающий голову шум существовал теперь только для того, чтобы заглушить бой часов, под которыми спала или, может быть, еще не спала Лидочка, поджидая меня.
В половине двенадцатого я встал и, ни с кем не прощаясь, ушел — как мне показалось, незаметно. Это было ложное впечатление: на другой день Тихонов сказал мне, что весь наш «орден» дружно хохотал, наблюдая, как, стараясь не потерять равновесия, я пробирался между столами, прикрывая левой рукой розу, которую держал в правой: так в вербное воскресенье, возвращаясь из церкви, прикрывают горящую свечку от ветра.
На Невском не было ветра. На Невском было тихо и светло как днем. Скромно украшенный прозрачным рассеянным светом, он показался мне божественным, радушным, не задумавшимся ни на мгновенье, чтобы подарить мне эту божественность, тишину и прозрачность.
