Я еду в головной машине передового отряда и, следовательно, оказываюсь в роли первого представителя нашей армии на этом направлении, в обязанности которого входит вступать в контакт с теми из подразделений противника, которые складывают оружие и капитулируют. Странный и вместе с тем трагический вид у человека, стоящего посреди шоссе с поднятыми руками перед идущей на приличной скорости вражеской машиной.
Что может думать он в этот момент, спрашиваю я как бы самого себя, что переживает этот небритый, голодный, выжидавший в засаде человек?
Машина тормозит, и я смотрю сквозь ветровое стекло на него, а он, взглянув на меня, опускает голову, сглатывает слюну и произносит одеревенелым языком: «Хитлер капут». Солдаты наши смеются.
– Что «Гитлер капут» – это мы и без его объяснения понимаем, – глубокомысленно изрекает Поповкин.
– А нэхай вин нам туточки, по такому случаю, тапочка спляшеть, – балагурит Ефим Лищенко.
– Не, братцы. Что ни говори, а ему теперечи не до тапочка, – выговаривает Ефиму Лищенко Сашка Логинов.
Солдат продолжает стоять с поднятыми руками, нервно глотая слюну, и я вижу, как ходит кадык по его жилистой шее.
– Жук, – крикнул я, – обыщи его ради профилактики!
Серега Жук быстро прощупывает солдата и говорит:
– Ничего нет.
– Нун гут, – обращаюсь я к солдату, – гейен нах остен мит вейсе фанэ. (Идите на восток под белым флагом.)
И солдат, оставив на дороге винтовку, с носовым платком, привязанным на прутик, пошел на восток понурой походкой навстречу движению наших войск.
Через несколько километров пути целое подразделение пехоты встречает нас, стоя в две шеренги на обочине шоссе. Винтовки и автоматы аккуратно сложены на проезжей части дороги.
– Ахтунг! Штилльгештанден! – раздается команда офицера.
Строй замирает. Отбивая шаг, к машине подходит пожилой майор, берет под козырек и рапортует, что сводный батальон пехотного полка складывает оружие и капитулирует. Затем майор вынимает из кобуры пистолет и передает мне его рукояткой вперед. Я обхожу строй, всматриваюсь в лица солдат. Еще вчера это были наши, мои враги. Что думали они вчера? Сегодня же я читаю на их физиономиях лишь одно выражение томительного ожидания. Обход строя окончен.
– Альзо! – говорю я майору. – Гейен нах остен мит вейсе фанэ.
– Цу Бефейль! – отчеканивает майор и добавляет более свободно: – Эс ист гут, ихь аллее ферштейе. (Приказ понял! Это хорошо, я все понял.)
Так ехали мы почти целый день, принимая пленных. Переехав границу с Чехословакией, нам пришлось наблюдать совершенно иные картины жизни. Толпы крестьян в праздничных одеждах с криками «Наздар!» в первом же селе окружили нашу машину, – люди несли нам воду, хлеб, ветчину, молоко. Проголодавшиеся солдаты все это пихали в рот и были довольны.
Возбуждение толпы росло по мере нашего продвижения вперед. Люди кричали: «Германь капут!», «Война капут!», «Русс наздар!».
Солнце село, и в горах сгустился сумрак, когда мы вновь переехали чехословацко-австрийскую границу. Дорога идет по берегу реки Тайя через Дрозендорф, Эберштайн, Рааба. Мрачные австрийцы угрюмо смотрят на идущую мимо машину с вооруженными русскими солдатами. По всему видно – немецкие части прошли здесь несколько часов назад.
Темнело быстро, и ночь обещала быть непроглядной и мрачной. Впереди плотной массой вырисовывались горные хребты. Ближайшая отметка на карте показывала высоту 718 метров над уровнем моря. От командира полка получен приказ: «Остановиться и ждать». Минут через двадцать колонна полка подошла к нашей головной машине. Подъехал на «виллисе» и подполковник Федотов. Вдвоем они долго о чем-то совещались в нашем штабном фургоне. Наконец, Шаблий вызвал туда меня и начальника разведки 351-го Гуленко.
– Совместно с подполковником Федотовым Павлом Николаевичем нами принято решение, – голос Шаблия спокойный и твердый. – Вы оба, начальники разведок, пойдете на четырех машинах вперед. С вами пойдет рота автоматчиков и четыре расчета с орудиями ЗИС-З самохваловского дивизиона. Пойдете с включенными фарами на предельной скорости. Задача: догнать противника, завязать с ним бой и тотчас сигнализировать нам ракетами и по рации.
