Выяснив судьбу пленного капитана ландштурма и для острастки пригрозив наказанием, если только подобное повторится, я отправился в штаб полка, разместившийся в доме на центральной площади городка. Тут царит крайнее возбуждение – все смеются, кричат, поют, стреляют в воздух.
– Николаев, – услышал я оклик Коваленко, – через час на митинг! Твои все здесь? Присмотри там, чтоб не перепились.
– Все ясно, Николай! – ответил я и направился назад к тому дому, в котором мы остановились.
Всеохватывающая радость все более и более овладевала людьми. Вернувшись в тот дом, где мы остановились, я заметил, что дверь в левую половину, до того запертая, приоткрыта. Я толкнул ее и вошел в комнату, где царил полумрак, – ставни наглухо закрыты, и лишь сквозь щели пробиваются тонкие лучики солнечного света. В углу замечаю двух девушек, прижавшихся друг к другу, – старшей около двадцати, а младшей не более шестнадцати. Старшая – худая, некрасивая и, видимо, приученная к работе. Младшая, наоборот, крупная, полная, хорошенькая и избалованная. Обе кудрявые, мягкие блондинки, как тут называют: «блондхаригес медьхен». На обеих несуразное тряпье, рваные лохмотья, волосы растрепаны, лица вымазаны сажей, в глазах выражение неподдельного ужаса.
– Вас ист дас? – спрашиваю я девушек. И, глядя на их внешний вид, рассмеялся.
– О, херр оффициер. О! Нихьтс махен, нихьтс махен, – заговорила старшая. – Ихь бин щреккен ферзетцен.
– Интересно, – говорю я, – что может вас повергнуть в такой ужас: вас зинд зие ин шреккен ферзетцен?
– Ох! Херр оффициер, нихтс шлехт махен. Ес ист вирд шлимм энден. (Ох! Господин офицер, не делайте плохо. Это дурно кончится.)
И старшая из них готова была буквально броситься передо мною на колени. Младшая сидела, втиснувшись в угол, беспомощно моргая.
– Нун, антвортен зие мир биттэ, – обращаюсь я к старшей, – варум зие со эршреккен? (Отвечайте мне: почему вы в таком ужасе?)
– О, херр оффициер, – причитала старшая с истерическим надрывом, – мейнэ клейнэ швестэрхэн. Херр оффициер, биттэ, нихт шлехт махен. О, мейн готт, мейн готт.
Мне стало жаль этих перепугавшихся до смерти девчонок. Подойдя к младшей хорошенькой толстушке, я погладил ее по светлым льняным волосам и, ткнув пальцем в лоб, сказал:
– Ду быст думкопф. (Ты дура.)
Она улыбнулась, но тут же и разревелась. Старшая кинулась ее утешать, изредка поглядывая на меня – как бы не вполне доверяя мне.
– Внесен зие, – сказал я тоном спокойным и как можно более миролюбивым, – дас криег ист эндэ! Кейн шлехт. Кейн шреклихь! (Война окончилась! Более нет плохого. Нет ужаса!)
Выйдя из помещения, я оставил девушек одних, предупредив солдат, чтобы они к ним не лезли и не приставали.
Полки собирались на митинг. Гремит духовой оркестр, во всю силу своих медных глоток оглашая горную долину древних Альп мелодиями старинных русских маршей. Вся 106-я воздушно-десантная в сборе. Грандиозное построение. Митинг. Зачитывается «Приказ Верховного Главнокомандующего Войсками Красной Армии и Военно-Морского Флота № 369» и «Обращение Иосифа Виссарионовича Сталина к народу».
– Товарищи! Соотечественники и соотечественницы! – несется над строем голос начальника политотдела бригады подполковника Яковлева. – Настал великий день Победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками наших союзников, признала себя побежденной и объявила о безоговорочной капитуляции.
Голос подполковника Яковлева надсадно хриплый, резкий, но отчеканивающий каждое слово:
– С Победой вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы! Слава нашему великому народу-победителю! Вечная слава героям, павшим в боях с врагом и отдавшим свою жизнь за свободу и счастье нашего народа! Ура! товарищи бойцы!
Звучное, перекатистое, могучее «УРА!» прокатилось по рядам. Люди выкрикивали это короткое восклицание от всей полноты души, радостно, свободно и непринужденно. Кто-то выстрелил в воздух, и тотчас же начался стихийный салют. Стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок.
После того как выплеснулась наружу накопившаяся в сердце радость, начались речи. На трибуну подымались люди – старшие офицеры и рядовые солдаты. И все они что-то говорили, кричали. Но никто их не слушал – каждый был занят собой. Каждый тоже что-то говорил, кричал, смеялся или плакал. Все, что можно и что нужно, было сказано в официальных документах за подписью И.В. Сталина, и иного уже никто не желал слушать. Всеми вдруг овладело состояние безудержной радости и какой-то особенной внутренней свободы. Удерживать более строй стало невозможно, и он рассыпался сам собою. Людям нужно было изливать как-то свою энергию – смех, крики, стрельба вверх, песни, пляски, от чего в ушах ломило, наполнили всю округу.
После митинга по частям и подразделениям состоялись праздничные обеды. Естественно, все запасы вина в этом небольшом альпийском городке были выпиты, а участь кур, гусей и уток, ягнят и поросят была решена – победители праздновали Победу!
