– Смотрите-ка, вон там, – говорит Федор Елисеевич, – на пологом холме – памятник суворовским богатырям. Лежат они там в братской могиле – вечная им память! Надо бы, что б наши посетили это место!
Вот и Фокшаны. Узкие, кривые улицы застроены высокими европейскими домами. Непривычное обилие вывесок, реклам и горластых разносчиков. Сутолока и толчея такая, что «виллис» с трудом пробирается сквозь толпу. Тут все что-то продают, что-то покупают, что-то на что-то меняют, и все кричат, ругаются, смеются и обманывают друг друга.
– Как на Сухаревке во времена нэпа, – смеется Нина Шаблий – жена командира полка, а заодно и лейтенант административной службы, зав делопроизводством полка.
– Вот ты и сопоставь, – говорит Федор Елисеевич, – голодный, замерзающий Ленинград и спекулирующая Европа. Разоренные и сожженные земли Псковщины и Украины и чистенькие, ухоженные румынские деревни.
Оставив «виллис» под присмотром Колодова на улице, мы зашли в ресторан. Здесь тишина. Много свободных мест, вежливые официанты во фраках, накрахмаленные скатерти, вкусные блюда, качественные вина и отвратительная водка, напоминающая самогон.
– Теперь они лояльны, – говорит Шаблий, – они внимательны к нам. А нет ли среди этих уважаемых господ, кто воевал в 3-й румынской армии под Серафимовичами на Дону?
– Зачем, Федя, ворошить прошлое? – как-то очень грустно сказала Нина. – Время идет своим чередом.
– Нет, я не пойду задавать им этого вопроса, – холодно произнес Шаблий. – Бог с ними. Они согласились стать против Гитлера. Хорошо!
После ресторана побродили по городу. Заходили в магазины. Нина выбирала себе духи, а я купил пузырек одеколона за 100 рублей. На все покупки, ресторан и кафе Федор Елисеевич истратил 96 000 лей или около 2630 рублей.
В Мерешешти вернулись достаточно поздно, вечерело, и ощущался легкий морозец. Полк все еще перегружался, и Богданов, со своей неизменной папироской в углу рта, материл шоферов и, растопырив руки и помахивая пальцами, указывал, куда и как надо крутить руль, чтоб машина стала на место.
Проснувшись утром, мы обнаружили себя в Карпатах. Куда ни обращается взор, виднеются горные отроги, покрытые лесом. На станции Кымнина перешел из вагона на платформу и, закутавшись в полушубок, устроился в кабине «студебекера». Эшелон идет по долине реки Прахова, то и дело пересекая ее по нависшим над стремнинами мостам. В кабине круговой обзор, и мне прекрасно все видно вокруг.
Порой эшелон входит в узкое ущелье, и тогда кажется, что тебя вот-вот сожмут с двух сторон отвесные скалы. Все вокруг покрыто девственно-белой пеленой. Массы елового леса смотрятся рядами черно-зеленых пирамидальных свечей. Бурные воды Праховы напоминают клокочущий холодный и жидкий чугун. Изредка на горной поляне появляется колоритная фигура румына в кожухе, высокой мерлушковой шапке с громадной лохматой овчаркой у ноги. Кто он, этот румын, – пастух, охотник или вражеский диверсант?
На коротком совещании в штабном фургоне командир полка сказал:
– Едем мы хорошо. Чрезвычайных происшествий нет. Отставших нет. Люди в пути отдыхают, настроение бодрое. Непонятно другое: у нас нет связи с бригадой – о нас точно забыли. Где нам предстоит выгрузка – неизвестно. Кроме того, идя по этим местам – в горах, – следует опасаться мелких диверсий и быть готовым к отражению бандформирований.
На платформах и тендере паровоза разместили группы солдат с автоматами и ручными пулеметами.
Проехали станции Синая и Азуча – небольшие разъезды с начальником станции, румыном в огромном красном картузе и нашим военным комендантом в шапке-ушанке и меховом жилете. Тут горы достигают предельной высоты, и карта показывает отметку 2511 метров над уровнем моря.
Слух улавливает шум водопада. Низвергающиеся с высоты гранитной скалы потоки вод с шумом и брызгами производят неизгладимое, чарующее впечатление. Воскресают старинные легенды и сказки о горных феях, колдунах, гномах, нибелунгах, о сказочных богатствах, о Мальчике-с-пальчик и ужасном жестоком людоеде.
