Небо все в низких тучах. Но вот появляется синий-синий прорыв в тучах, и тотчас лучи солнца заливают местность яркими потоками света. Игрушечными кажутся домики с высокими шатровыми крышами. Непривычно причудливыми воспринимаются церкви – деревянные с главками, крытыми дранкой.
Пошел снег. Огромные хлопья его плавно ложатся на лобовое стекло и вскоре совсем его залепляют. Я смотрю вбок и вижу нечто оперное, нереальное. Снег прекращается так же внезапно, как начинался. Фиолетовая туча уползает в отроги гор. Солнечные лучи пронизывают пространство ослепительным светом и играют мириадами бриллиантовых искорок на тающих снежинках ветрового стекла.
На станции Брашов пили молодое сухое виноградное вино. Побродили по базару, по городу. Суетящиеся и горластые румыны не привлекают более нашего внимания, а раздражают своей назойливостью.
От Брашова линия железной дороги выходит на равнину и поворачивает резко на запад, петляя вдоль берегов рек Олтул и Мерешул. Несколько раз пересекал эшелон эти реки по громыхающим мостам, нависшим над мутно бурыми потоками вод.
Тронулись в одиннадцатом часу и к полуночи пересекли границу с Венгрией – границу державы, находящейся с нами в состоянии войны.
Пройдя за ночь сто пятнадцать километров, наш эшелон подошел под разгрузку на станции Сойол. Утро дождливое и по-весеннему мозглое. Как это ни парадоксально, а погода благоприятствует нам – возможность налета вражеской авиации, очевидно, минимальная.
– Поезд дальше не пойдет. Здесь вам разгружаться, – объявил командиру полка представитель службы военных сообщений.
Эшелон загнали в тупик, где наспех соорудили из шпал и досок небольшую, низко посаженную разгрузочную платформу.
– И не в подобных условиях разгружались, – прохрипел Богданов.
– Коваленко! – крикнул Шаблий и, отойдя несколько в сторону, подозвал Видонова и меня. – Что будем делать? Мы тут одни на территории иностранного государства. Нас никто не встречает. А кругом сплошная равнина. Что будем делать, начальник ПВО? – Шаблий обратился ко мне.
Я молчу.
– Иди и пригласи командиров дивизионов, начальников штабов и командиров батарей.
Я ушел оповещать, и через некоторое время офицеры собрались у платформы.
– Прежде всего, – обращается Шаблий к собравшимся, – нужно как можно скорее увести полк от места разгрузки и рассредоточить его побатарейно, как следует замаскировав. Вон там есть какие-то кустарники и небольшие рощицы. Их следует использовать. Действуйте.
Машины и орудия, сгружаемые с платформ, тут же отгонялись по разным направлениям и маскировались по кустарникам, зарослям и рощицам.
– Николаев! – крикнул Шаблий. – Поехали! Коваленко, остаешься за меня!
«Виллис» стоял уже на дороге. Володька Колодов сидел за рулем в лихо сбитой на одно ухо ушанке. Дальше все следовало само собой – Володька врубает скорость, дает газ и «виллис» срывается с места.
– Удивительно, – Шаблий обернулся ко мне, – мы входим в состав 57-й бригады 106-й дивизии 38-го корпуса 9-й гвардейской армии – и ни одного представителя. А помнишь, как нас встречали под Ленинградом?! Два представителя штаба фронта! Ну ничего. Тут войска с 3-го Украинского. Тут у меня должно быть много друзей. Разберемся.
Мы подъезжаем к Сольноку – город сильно разбит авиацией. Однако каменный мост цел.
– Красивый, должно, городок, – деловито замечает Володька Колодов.
– Нам тут, прежде всего, нужен комендант, – говорит Шаблий, – или какие-либо иные представители советской власти.
Но сколько мы ни кружили по городу, мы не нашли ни коменданта, ни каких-либо представителей воинских частей. В недоумении остановились на обочине дороги.
– Гляньте-ка, товарищ подполковник, – говорит Володька Колодов, – вроде как следы треков. Может, наши танки прошли, а мож, и артиллерия.
– Давай гони по этим следам – кого-нибудь да встретим.
