Начальник разведки бригады майор Пудов так и не появился на НП. Это меня удивляет. Дивизия готовится к прорыву, противник достаточно «темный», а начальник разведки «группы артиллерийского обеспечения» пропадает неизвестно где. Кому я должен передать данные развед-планшета 534-го минометного полка? Начальнику, которого я за двадцать дней так ни разу и не видел?
Оставшуюся часть дня все работали в штабе полка. Я чертил отчетные планшеты и в который уже раз перепроверял координаты целей. Видонов и Коваленко пересчитывали расход боеприпасов и площади поражения, составляли график режима огня, писали приказы и распоряжения. До поздней ночи, не разгибая спины, сидели мы над составлением положенных документов, вновь и вновь просчитывали режим огня.
Спать не пришлось – заснуть не давала сырость и мысль о том, что вставать нужно в половине пятого и быть готовым к началу операции. Окончательно проснулся я в четыре часа, стал делать гимнастику, чтобы хоть как-то согреться. Туман настолько густой, что я не различаю собственной руки, вытянутой вперед. Я хорошо помню ночь на 19 августа прошлого года и туман на озере Сало-Ярви. Этот сегодняшний туман совершенно иной – вокруг тебя какая-то густая, липкая, отвратительная слизь. Будто ты внутри гигантской амебы, которая тебя заглотила. Ощущение преотвратительнейшее. Думается, что график наступления, естественно, сорвется. Так и есть. По телефону передают короткую фразу: «плюс два» – это значит, что срок наступления переносится на восемь часов утра. Но и в восемь часов картина не прояснилась – туман оставался по-прежнему густым и липким. Последовала новая команда – срок отодвинут еще на два часа. Томительно идет время. Люди изнывают в состоянии мучительного ожидания, усугублявшегося к тому же ощущением личной изолированности, что на войне крайне небезопасно. Наступило утро, а они сидят, точно повязанные по рукам и ногам, внутри какого-то фантастического бело-мутного студня. Люди переговариваются меж собой, будто находясь уже в потустороннем мире.
На НП появились Шаблий, Коваленко, Видонов. И они вынуждены сидеть в бездействии и в ожидании «чего-то», что хоть как-то прояснит обстановку. В подобных ситуациях люди обычно ведут беспредметный разговор, и Вася Видонов, поглаживая свой подбородок, обратился к Шаблию:
– Слышал я, уже поговаривают в «верхах» о том, что вчерашняя разведка боем, изобретение Виндушева, – это только напрасная гибель людей.
– Я это знаю, – сумрачно произнес Шаблий и как-то очень резко добавил: – А будет лучше, если сегодня в наступлении мы полезем вслепую да снаряды по ветру пустим.
Все очень «добренькими» хотят быть. Да, десятерых этих солдат жалко. А вот если по нашей халатности сегодня погибнут тысячи – их не жалко?! Война без крови не бывает, но вот ее должно быть как можно меньше. И снаряды наши должны ложиться в цель!
Только к одиннадцати часам дня стали обозначаться силуэтные границы окружающего нас пейзажа. В густой мутно-молочной мгле высветился неровными очертаниями диск блеклого солнца. Ефим Лищенко допекал свои оладьи, и мы торопились завтракать.
Наконец-то в двенадцать ноль-ноль по всем ответвлениям телефонной связи раздалась команда: «Огонь!» И стена поднятой в воздух земли взметнулась над тем местом, где проходил передний край противника. Пятиминутный огневой налет. Затем сорок пять минут огонь на подавление. И десять минут – налет с переносом огня по тактической глубине обороны противника. Это в половину того, что было при прорыве под Сестрорецком, но и оборона здесь не чета Карельскому валу.
Тем не менее, задолго до намеченного срока нашей атаки, венгерские гонведы стали выскакивать из своих траншей и, спасаясь от губительного огня нашей артиллерии, спрыгивали с поднятыми руками к нам в окопы. Их тут же, как пленных, отправляли в тыл, чему они несказанно были рады. Минут за двадцать до окончания артиллерийской подготовки лейтенант Сухов, начальник разведки первого дивизиона, привел к нам на НП партию человек тридцать. Подняв руки над головой, гонведы поднимались в гору по крутому и песчаному склону – лица их были потными и испуганными. В суконных мундирах табачного цвета с зелеными петлицами, в пилотках-гонведках, в добротных ботинках и гетрах пленные как-то мало совмещались в нашем сознании с теми мадьярами, которые угощали нас, как желанных гостей, и говорили нам: «ташик», «сервус чоколом», «кёсёнем сейп» или «висонт латаша».
Сухов ушел, а я стал осматривать пленных. В кармане одного из них Шуркин обнаружил перочинный ножик. Я взял его.
