Самое страшное произошло неожиданно. Резкий удар звука ошеломил всех – он ворвался в монотонный вой ветра, будто пригоршня гороха, брошенная о сильно резонирующую плоскость. Блеснуло пламя, и только тогда уже можно было различить рокот поспешно удаляющегося мотора. Пока я, стоя посреди шоссе, соображал, что, собственно, произошло, все уже было кончено. А сообразив наконец, я ринулся в сторону. Куда? Я и сам не знал куда. Просто я должен был что-то делать, куда-то двигаться. Неизвестность давила на сердце тяжелейшим грузом!
Рванув влево, я налетел на кучу гравия и столкнулся с человеком, который полз на коленках. Присмотревшись, я узнал командира полка.
– Вы ранены, Федор Елисеевич? – спрашиваю я.
– Кой, к черту, ранен. Фуражку потерял. – Шаблий поднялся, держа в руках свою фуражку. – Бронетранспортер немецкий врезал по нам из спаренной турели. Это было видно по направлению трассирующих пуль. Тут я и потерял фуражку. Помнишь, как Тарас Бульба в бою трубку свою потерял и вернулся за нею? А я, вон, фуражку. Какой же я командир полка да без фуражки?! – И Федор Елисеевич натяжно улыбнулся.
Из головного дозора подходит командир роты автоматчиков Каторшин.
– Потери есть? – спрашивает подполковник Федотов.
– Человек двадцать – двадцать пять будет, – отвечает тот.
– Какое решение принял? – вновь спрашивает Федотов.
– Заняли оборону, товарищ подполковник. Выслал отделение в разведку во главе с Мелкомуковым – выяснить обстановку.
– Добро, – произнес Федотов. И, обратившись к Шаблию, сказал: – Дальше пока лезть не имеет смысла. Что со своей стороны предложишь?
– Прежде всего, – ответил Шаблий, – нужно развернуть конную батарею к бою. Выдвинуть хотя бы одну батарею Самохвалова и подготовить минометную на НЗО. А там, с рассветом, может быть, что и прояснится.
Шлепая по лужам, конная батарея Клейнера пошла занимать позиции на прямую наводку. Сзади заурчали машины – это подручные батареи готовились разворачиваться в боевой порядок. Я стоял посреди шоссе, не зная, что делать. Мимо пронесли в тыл тела убитых, завернутые в плащ-палатки. У одного, в такт шага идущих, мерно болтались ноги в башмаках и обмотках. Какое-то время я шел за ними и все смотрел на эти болтающиеся ноги. Потом остановился у одного из наших «студебекеров».
– Сергушенко, – обратился я к одному из шоферов, – это ты?
– Я, – отозвался Сергушенко.
– У тебя в кабине есть кто?
– Не. Никого нету. Залазьте, товарищ старшлейтенант.
Скинув плащ-палатку и бросив ее в кузов, я залез в кабину и, привалившись в угол, стал дремать.
Почему в Устюге, в военном училище, нам ничего не говорили о возможности такой вот встречи ночью, на большой дороге?! Ведь сегодня ночью, ни за понюх табаку, угробили двадцать молодых парней?! Мороз прошел по коже. В ознобе передернулось все тело. Я не знал, от того ли это, что я основательно промок, или было это следствием недавних нервных переживаний.
– Хлебните-ка, вот, товарищ старшлейтенант, – и Сергушенко протягивает мне трофейную флягу, – тут малость шнапсу для сугреву.
Я хлебнул глоток, другой. Обжигающая глотку жидкость прошла в желудок и через короткое мгновение разлилась по телу приятными искорками тепла. Я отдал флягу Сергушенке, поблагодарил и стал дремать, уже ни о чем не думая. И вскоре крепкий сон сковал все мои члены.
Проснулся я от того, что Сергушенко тряс меня за грудки.
– Товарищ старшлейтенант, – слышу я его голос, – вас командир полка кличет.
Окончательно пробудившись, я раскрыл глаза и взглянул сквозь ветровое стекло – там увидел я прозрачное, каким оно только бывает после ушедшей грозы, голубое-голубое утреннее небо. Ни единого облачка – все чисто от горизонта до горизонта. Солнце поднялось достаточно высоко и веселыми блестками играло на мокрой зелени. Дорога местами уже просыхала. Справа высились горы и лес, освещенные утренним солнцем, а впереди и слева на много километров простор. И лишь где-то там, вдали, виднелись какие-то строения. Неясно, принадлежат ли эти строения окраинам города Мор или же это какие-либо отдельные хутора.
Выйдя из кабины, я почувствовал неприятную сырость в сапогах, они были мокры насквозь. Хорошо бы переобуться, но нет даже сухих портянок. Оправив складки гимнастерки под ремнем, я направился к автобусу командира полка. В воздухе ощущалась приятная свежесть, а вокруг царила необыкновенная тишина. Омытые ночной грозою деревья активно распускались своей первой и нежной листвой. Подполковник Шаблий стоял около дверей своего автобуса и растирал полотенцем раскрасневшиеся лицо и руки. Он был явно в приподнятом настроении.
– Где противник, Николаев? – обращается он ко мне.
– Там! – отвечаю я и киваю на запад.
– Там так там! – говорит командир полка, застегивая пуговицы ворота гимнастерки. – После завтрака сразу собирайся. Подбери ребят, как всегда, – разведчиков, связистов, радиста. За ночь сменили пехоту: мы теперь с 355-м полком Фирсова. Ясно?
– Ясно, товарищ подполковник.
– Через час будь готов, – сказал Шаблий и скрылся в автобусе.
