Солнце поднялось и осветило растянувшееся вдоль шоссе богатое село своими теплыми весенними лучами – в оконных стеклах заиграли зайчики, оранжево-красным блеском зарделась черепица. Село Кляузенлеопольдсдорф лежит в долине, окруженной горами, словно на дне глубокой чаши. Высвеченные утренним солнцем выбеленные каменные дома ослепительно сверкают на фоне темной зелени крутых отрогов горного хребта.
После непродолжительной артиллерийской подготовки федотовская пехота пошла на штурм. Артиллерия сделала свое дело – зияющими черными провалами смотрелись развороченные снарядами стены домов, обсыпалась снесенная взрывной волной черепица, горят деревянные постройки и сено на чердаках, припасенное с прошлого года.
Противник сопротивляется вяло и, видимо, не рассчитывает закрепиться в селе. Отстреливаясь, немецкие автоматчики отходят на запад, в горы. Шатровские десантники прочесывают дворы. И к середине дня весь поселок был уже в наших руках. Однако, заняв полностью село, мы тотчас ощутили невыгодность своего положения. Отойдя в горы, закрепившись на высотах, противник стал держать нас под прицельным огнем своих пулеметов и легких полевых орудий.
– Да. Недооценили мы своих возможностей, – тихо и ни к кому не обращаясь, говорит Шаблий, – не продумали самой тактической ситуации. Выходит – немцы господствуют над нами. Нужна новая перегруппировка.
Мы сидим в каком-то каменном полуразрушенном сарае. Немцы нас не видят. Связь телефонная работает хорошо, и из штаба полка передали, что 534-му минометному Выборгскому присвоено звание «Гвардейский». Из этого укрытия Шаблий руководит огнем пушечных и минометных батарей, стараясь подавить пулеметные гнезда противника в горах. Стрелковые роты пытаются подняться в горы. Но каждый раз, встречаемые лавиной свинца, откатываются назад. Штурмовать горный перевал силою четырех рот оказалось не под силу даже федотовским десантникам, и командир 351-го отдал приказ «окапываться».
Положение наше усугублялось еще и тем, что слева от нас не было вообще никаких наших войск. Справа должен был действовать 347-й полк Киреева, но локтевой связи с ними мы не имели. Создавалось впечатление, что мы куда-то вырвались вперед и уперлись в горный хребет.
Чистый и прозрачный с утра воздух под вечер пропитался кислым запахом тола, гари и кирпичной пыли. Атмосфера стала тягостной и давящей. Потные и пропыленные телефонисты попарно бегают по линии за семь километров и обратно, проверяя дублированный кабель и устраняя порывы.
Шестой час пополудни. Я сижу, прислонившись к каменной стене нашего сарая, уставший, равнодушный и безучастный ко всему. Воздух вокруг стал каким-то особенно удушливым, мутно-коричневым. Дышится тяжело, в глазах резь, а в ушах уже который день стоит несмолкаемый треск автоматов – треск назойливый и изнурительно нудный. Мозг устал от этого треска, а он все продолжается и продолжается. Подполковник Шаблий что-то кричит в телефонную трубку. Посмотрев на меня, он вдруг неожиданно спрашивает:
– Николаев, сколько теперь время?
– Не знаю, – ответил я равнодушным тоном, не повернув даже головы, – часы свои я выбросил по причине их полной непригодности.
– Эй, молодцы, – обратился Шаблий к разведчикам, – почему у вас начальник разведки без часов?
– Недоглядели, товарищ подполковник, – фамильярно отозвался Жук.
Шуркин подошел ко мне и вынул из кармана своих хлопчатобумажных шаровар пригоршню часовых механизмов самой разнообразной формы и конструкции и протянул их мне. Серега Жук презрительно фыркнул и, отстранив руку Шуркина, строго процедил сквозь зубы:
– А ну, гробокопатель, урвись со своим мусором. Не марайте рук, товарищ старший лейтенант. Вот, возьмите – швейцарский хронометр на семнадцати рубинах.
Серега Жук закатал рукав гимнастерки, и я увидел на запястье левой руки надетые подряд несколько сверкающих золотом и никелем изящных часовых корпусов. Отстегнув один из них на пружинном браслете, Серега подал его мне со словами:
– Носите на здоровье и извините, что сразу недоглядели. Нам на потеху, а вам для пользы дела.
Надев на руку браслет с часами, я посмотрел в ту сторону, где у телефонного аппарата сидел подполковник Шаблий. Меня сразу же насторожило выражение его лица и тот тон, которым он говорил в трубку:
– Всем в доме запереться. Знамя схоронить, спрятать, завалить всем, что у вас там есть! Занять места у окон и дверей! Отбиваться! Ты, Нина, Скворцов и часовой с вами – головами отвечаете!
– Что случилось, Федор Елисеевич? – спрашиваю я.
– Нина звонит. Штаб окружен немцами. Немцы ворвались в расположение хозвзвода. Убит наш шофер Панченко и повар Стасенко. Я им приказал запереться и отбиваться. Судьба нашего полка под угрозой – там наше знамя!
Шаблий прерывает свой рассказ.
– Самохвалов, – кричит он в трубку, – и прошу, и приказываю! В районе штаба полка – немцы. Немедленно, прямой наводкой, разнеси все ко всем чертям!
– Нужно бронетранспортер использовать. Разрешите, – говорю я.
– Давай, Андрей, давай! – говорит Шаблий. – Там наше знамя!
