Если различий в мыслительных способностях было достаточно для того, чтобы одни люди становились хозяевами, а другие – их собственностью, то Аристотель, вероятно, должен был считать, что право человека властвовать над другими животными слишком очевидно, чтобы приводить какие-то аргументы в его защиту. Природа, по его словам, – это иерархическая структура, в которой существа с менее развитыми мыслительными способностями существуют ради блага организмов с более развитыми:
Равным образом ясно, и из наблюдений тоже надо заключить, что и растения существуют ради живых существ, а животные – ради человека; домашние животные служат человеку как для потребностей домашнего обихода, так и для пищи, а из диких животных если не все, то бо́льшая часть – для пищи и для других надобностей, чтобы получать от них одежду и другие необходимые предметы.
Если верно то, что природа ничего не создает в незаконченном виде и напрасно, то следует признать, что она создает все вышеупомянутое ради людей[343].
Именно взгляды Аристотеля, а не Пифагора укоренились в позднейшей западной культуре.
Христианство объединило еврейские и греческие представления, связанные с животными. Но христианство возникло и обрело влияние во времена Римской империи, и его первоначальное воздействие на философию можно увидеть, если сравнить христианские идеи с теми, которые были ими вытеснены.
Римская империя росла и укреплялась в результате захватнических войн, поэтому большая часть ее ресурсов уходила на армию, которая защищала и расширяла огромные территории. Такие обстоятельства не способствовали сентиментальности или состраданию к слабым. В обществе ценились боевые доблести. В самом Риме, далеком от пограничных сражений, дух граждан укрепляли так называемые игры. Сегодня каждый школьник знает, что в Колизее скармливали львам христиан, однако эти игры редко рассматриваются с точки зрения возможных пределов сочувствия и сострадания в целом цивилизованных людей. Мужчины и женщины взирали на убийство людей и других животных, считая такие зрелища обычным развлечением; веками это не вызывало никакого протеста.
Историк XIX века Уильям Лекки так описывает развитие римских игр, которые начинались как простое сражение между двумя гладиаторами:
Обычными битвами в конце концов пресытились, и угасший интерес публики стали подогревать показом разнообразных жестокостей. То сковывали вместе быка и медведя, и они в яростной схватке катались по песку; то преступников, одетых в шкуры диких животных, бросали быкам, которых предварительно доводили до исступления раскаленным докрасна железом или горящими дротиками. Один раз при Калигуле за день убили четыреста медведей… При Нероне четыреста тигров сражались с быками и слонами. На открытии Колизея при Тите за день было убито пять тысяч животных. При Траяне игры как-то продолжались 123 дня подряд. Львы, тигры, слоны, носороги, гиппопотамы, жирафы, быки, олени, даже крокодилы и змеи – всех задействовали, чтобы придать зрелищу новизны. Не было недостатка и в человеческих страданиях… При Траяне во время игр друг с другом бились десять тысяч человек. Нерон по ночам освещал свои сады христианами, горящими в просмоленных одеждах. При Домициане как-то заставили сражаться множество немощных карликов… Жажда крови была так велика, что правителю скорее простили бы недостаток хлеба, чем нехватку зрелищ[344].
