До сих пор, описывая эксперименты в этой главе, я ограничивался пересказом отчетов, написанных самими исследователями и опубликованных в научных журналах. Эти свидетельства нельзя заподозрить в преувеличениях. Однако из-за недостаточного инспектирования лабораторий и отсутствия внешнего наблюдения за происходящим в процессе опытов реальность часто оказывается гораздо страшнее того, что опубликовано в отчетах. Это стало очевидно в 1984 году, когда получили огласку эксперименты Томаса Дженнарелли из Пенсильванского университета. Целью экспериментов было выяснить, какие нарушения мозговой деятельности вызовут травмы головы, которые специально наносили обезьянам. Согласно официальной заявке на грант, обезьяны перед получением травмы подвергались анестезии, так что эксперименты якобы не вызывали у них страданий. Однако участники группы под названием «Фронт освобождения животных» получили другую информацию. Они узнали, что Дженнарелли снимал эксперименты на видеокамеру. После этого активисты проникли в лабораторию и похитили записи. Просмотрев их, они увидели, как находящиеся в сознании (а не под наркозом) павианы пытаются освободиться от веревок, которыми их связали перед нанесением травм. Они увидели, как животные корчатся, вероятно приходя в себя после анестезии, в то время как хирурги оперируют их вскрытый мозг. Они услышали, как экспериментаторы перешучиваются и смеются над испуганными страдающими животными. Видеозаписи оказались настолько обличительными, что министр здравоохранения и социального обеспечения прекратил финансирование опытов Дженнарелли (правда, для этого потребовалось более года упорной работы вашингтонской группы «Люди за этичное обращение с животными» и сотен других активистов[137]). С тех пор стало известно и о других случаях: как правило, информацию предоставлял кто-то из сотрудников лаборатории, чаще всего ценой потери работы. Например, в 1986 году Лесли Фэйн, специалист по уходу за животными из исследовательской лаборатории
В каких случаях эксперименты на животных оправданны? Ознакомившись с сутью множества проведенных экспериментов, некоторые начинают утверждать, что все опыты на животных следует немедленно запретить. Но если выдвигать столь жесткие требования, экспериментаторы сразу же возразят: готовы ли мы позволить умереть тысячам людей, которых спас бы один-единственный эксперимент на одном-единственном животном?
Вопрос этот, конечно, чисто гипотетический. В истории никогда не было и не могло быть такого, чтобы один эксперимент спас тысячи жизней. В ответ на этот вопрос стоит задать другой: готовы ли экспериментаторы провести опыт на шестимесячном ребенке-сироте, если это будет единственный способ спасти тысячи человеческих жизней?
Если экспериментаторы дадут отрицательный ответ, то их готовность ставить опыты на животных других видов нельзя будет оправдать – это будет типичным случаем видовой дискриминации, поскольку взрослые человекообразные и другие обезьяны, собаки, кошки, крысы и прочие животные лучше, чем младенцы, осознают происходящее, контролируют свое поведение и, насколько нам известно, не менее чувствительны к боли. (Я специально написал про сироту, чтобы исключить нюансы, связанные с чувствами родителей. Однако это уточнение даже слишком великодушно по отношению к тем, кто защищает эксперименты на животных других видов: ведь используемых в них млекопитающих обычно отлучают от матерей в раннем возрасте, когда это вызывает страдания и у матери, и у детеныша.)
