Но механики и мотористы в силу своей работы относились к числу тех лиц экипажа, которые с капитаном встречаются редко, разве что только на собраниях да случайно в коридорах. В результате таких встреч возможность возникновения конфликтной ситуации практически равно нулю. А вот нам, матросам, несущим вахту на мостике, избежать встречи с капитаном даже при желании было невозможно. Каждый взгляд, каждое, слово, даже интонация, давали повод капитану выразить неудовольствие или заподозрить матроса в недобросовестном исполнении обязанностей или в неуважении к традициям и к старшим по званию.
Для меня управление большим судном и буксиром с его особенностями в период практики не прошло даром, и вскоре я зарекомендовал себя как неплохой рулевой. При плавании проливами, каналами и реками меня часто ставили на руль. Сейдбаталов был из тех капитанов, которые вахтенным штурманам особо не доверяют, и в таких случаях подолгу находился на мостике. В результате он изрядно уставал от постоянного напряжения и становился капризным и сварливым. Угодить ему было не возможно, бесконечные придирки в адрес вахтенных сыпались в изобилии. В эти минуты капитан становился похожим на рассерженного брюзгливого старика, начинал ходить по мостику с одного борта на другой, насупившись и склонив голову. Когда он останавливался и складывал руки на груди, отчего становился похожим на Наполеона, становилось ясно, что последует разнос, выливающийся, как правило, в конкретное наказание — снятие с вахты, объявление устного выговора. Возражать ему в эти моменты не решался никто, да это было и бесполезно, Сейдбаталов никогда не менял своего решения.
— Смирение и еще раз смирение, — говорил радист Герман Лапин, к которому капитан относился тоже требовательно, но прощал "шалости", поскольку понимал, что хороший специалист может и не вернуться из отпуска, а таких как он, в то время можно было сосчитать по пальцам на руках.
В течение трех месяцев я надеялся, что капитан объяснит мне причину недовольства, но время шло, а положение не менялось. С остальными командирами проблем не было, работал я не хуже других, на стоянках вахту нес добросовестно. Неплохие отношения сложились и с первым помощником Михаилом Михайловичем Колескиным, человеком очень порядочным, отзывчивым, который всячески старался избегать конфликтов. Во многом из-за него с судна уходили все же редко, зная, что в случае несправедливого решения комиссар всегда заступится. Нравился и старший механик Владимир Сергеевич Гусев, бывший подводник, исключительно требовательный и грамотный специалист, на первый взгляд человек совершенно противоположный помполиту. Объединяли их стремление к справедливости и любовь пропустить рюмочку-другую, что капитан не одобрял, но запретить им не решался.
Выпить на берегу, в нерабочее время, на флоте считалось само собой разумеющимся, да и куда тогда, впрочем, как и сейчас, можно было пойти моряку в чужом порту после тяжелого рейса? Спрос на услуги незаменимого приложения к этому — женщин — удовлетворялся своевременно, их в портовых городах было достаточно. Там, где базировался военный флот строились предприятия с большим количеством работающих на них женщин — заводы рыбообработки, фабрики легкой промышленности. Как бы ни смотрели на это блюстители нравственности, накопившееся в рейсе нервное напряжение в ресторане за хорошо накрытым столом снимается лучше, и вряд ли против этого будут возражать медики и психологи.
ПОМНИ: ТЫ ВСЕГО МАТРОС, НЕ СУЙ, КУДА НЕ НАДО, НОС
Один из рейсов в Антверпен и обратно в густом постоянном тумане измотал капитана окончательно. На обратном пути в Кильском канале Сейдбаталов дважды менял неугодных лоцманов. Один прибыл на судно в нетрезвом виде и на замечание капитана устроил дебош, второй, нервный и желчный, вывел из себя в канале не только капитана, но и немецких рулевых. На выход из шлюзов меня вызвали на руль. Отдохнувший за время следования каналом, когда на руле стоят немецкие рулевые, я прибыл на мостик в хорошем настроении и сразу понял, что обстановка в ходовой рубке очень накаленная. Не обращая внимания на лоцмана, капитан, не стесняясь в выражениях, на грани истерики распекал старшего штурмана. Тот справедливо пытался оправдаться, не понимая причины недовольства, чем вызвал еще большую ярость. Капитан сорвался на крик.
Вновь прибывший на судно, основательно испуганный интеллигентный немец-лоцман от растерянности перейдя с английского на немецкий, несколько раз безуспешно пытался сказать, что шлюз открыт и дежурный дока уже не в первый раз требует срочно выйти из шлюза. Зная немецкий, я прекрасно понял лоцмана и решил, что должен подсказать, так как конца распри не предвиделось.
