— Вот меня поперли в тридцать пять за то, что я в погоне за рыбой в запретную зону залез, хотя для кого я эту рыбу гнал сотнями тонн, для себя, что ли? Ну, если бы еще местные власти прихватили, а то свои. Старпом накапал, я ему пай по делу урезал, он за рейс так и не научился кошелек заводить. Мужики его хотели за борт выкинуть, на кой хрен такой балласт, который за троих жрет. Правда, руки у него были волосатые, аж в самой Москве блат, но ты же знаешь, что в море это до лампочки. Потом меня хотели простить, но при условии, чтобы я прощения попросил, да не у начальства, а у этого "инвалида". Долго на меня давили, пока не послал я их на три буквы и ушел в лоцмана. Так вот с капитанством и покончил. Жалеть не жалел, а если простили бы, опять в море пошел.
Закончив нарезать рыбу, он помыл руки и раскрыл свою лоцманскую сумку. — Смотри, что мне фриц презентовал, — и достал коробку коньяка "Реми-Марти". — Поскольку сегодня у тебя знаменательная дата, дарю я его тебе от всего сердца. Сколько тебе уже? Я что-то запамятовал. Шестьдесят шесть! Да ты что? Капитаны обычно так долго не живут, так что считай, тебе здорово повезло, и потому радуйся. И я буду радоваться вместе с тобою. За хорошего человека радоваться не грех.
Он налил две больших кружки ароматного кофе, скинул форменную тужурку, удобнее уселся на диванчике, глядя, как капитан открывает коньяк и наливает его в пустые кофейные чашки.
— Правильно решил, капитан, только извини, что рюмок не держим. Наш босс — выпить не дурак, потому мы сами на работе обычно ни-ни. К тому же рыбаки говорят, что французский коньяк и в кружке, и в чашке особый шарм имеет, а знаешь какой? Женщиной пахнет. А это самый желанный запах для рыбака в долгом рейсе. Я своей на приход запрещал парфюмерией пользовать, чтобы свой настоящий дух не портила, чтобы все было "ганц натюрлих", как говорят друзья незабвенных Горбачева и Ельцина. Ну, давай за тебя!
Коньяк обжег горло, но пошел хорошо, разливая тепло по всему телу. Боль в груди стала понемногу спадать, исчезла тяжесть в голове. Лоцман, смакуя вкус коньяка, облизал губы и произнес удовлетворенно: — А ты знаешь, если французская женщина так пахнет, то я не возражаю против встречи. Когда в море на сетях стояли, частенько желание появлялось узнать, как пахнут представительницы разных стран. А с приходом в Таллин за всю стоянку и свою не нанюхаешься. А что сейчас? Вижу ее каждый день, а запах тот до сих пор вспоминаю. Для меня сейчас все равно, какими духами она пользуется. Запахов у нее стало много разных, а того уже больше нет. А знаешь почему? Тот мы на расстоянии чувствовали, много дней один и тот же, запах желания, любви и встречи. Его даже запах рыбы перебить не мог. Он один такой для мужика — запах ожидания любимой женщины. Тебе этого не понять, у тебя на судне женщины всегда были. Вы, торговые моряки — аристократы, женским присутствием избалованы, и потому понять нас не в состоянии.
Капитан понимал, что лоцман решил отвлечь его воспоминаниями и делал это от души. Напряжение спало, но говорить по-прежнему не хотелось, к тому же ему было интересно, то, что говорил лоцман.
Тот продолжал: — Вот я уже двенадцать лет в лоцманах, а океан забыть не могу, по ночам снится, особенно после вахты. На каких лайнерах только не побывал, а снится мне мой СРТМ, мои ребята, из которых многих уже нет, ведь я, несмотря, что капитан был, моложе их раза в два.
Он задумался на мгновение, потом спохватился: — Что это я все о грустном. Наливай еще, капитан. Выпьем за наших подруг, именно подруг, потому что слово жена я не люблю. Какое-то пресное оно, скучное, обыденное. В нем нет романтики, радости, надежды. Что-то вроде балласта, который нужен, чтобы не опрокинуться, а нужда пропадет, и откатать не жалко. То ли дело парус — романтика! Вот и слово подруга тоже на "П" начинается.
Эти слова показались Велеву обидными. Про аристократов торгового флота он последнее время наслушался, часто приходилось иметь дело с рыбаками, и не обижался, но жен моряков лоцман обижал незаслуженно.
— Ну, положим, на "П" многие слова начинаются, — ему захотелось ответить лоцману как можно убедительней. — Подлость, предательство, к примеру, но романтикой от них и не пахнет, хотя я лично тоже люблю слово подруга, но и жена для меня слово не обидное, а с балластом ты перегнул. Не будь ее, еще не известно, как бы ты пережил свой уход на берег. Для меня только одно словосочетание — ППЖ, полевая походная жена, кажется оскорбительным, хотя, как видишь, там даже сразу два П. Вот тебе и парус! Давай-ка, выпьем за всех, кого мы любили и тех, кто любил и любит нас, кому любовь наша не принесла горя и разочарованья.
— Хорошо сказал, Михалыч. Я согласен, — лоцман залпом выпил свой коньяк. — Ты всегда умел сказать во время хорошие слова, за это тебя и любят.
