На время я забыл обо всем. Каждая вахта приносила мне новое, можно было задавать любые вопросы, старпом относился ко мне не только как к подчиненному, но и как к товарищу. Он позволял мне все делать самостоятельно, нередко сам становился на руль, и я подменял его у радара, занимался определением места, разумеется, под его бдительным оком. Он заставлял меня изучать лоции, запоминать характеристики огней и маяков, нумерацию буев и рекомендованные курсы. Его не смущало даже то, что капитан, видя все это, недовольно пыхтел, искоса поглядывая на него и меня хмурым взглядом, неоднократно делал ему замечания. Старпом отвечал просто: — Я не делаю ничего, что запрещается Уставом службы.
Против такого аргумента капитан возразить не мог и, только насупившись, складывал руки на груди и становился в позу Наполеона. Видя, что это не производит впечатления на старпома, отправлялся в каюту, громко хлопнув дверью. Иногда он подолгу вызывающе расхаживал по мостику, отменяя команды старпома на руль, провоцируя на конфликт, но Чижиков провокациям не поддавался. В этих случаях он выходил на крыло мостика с биноклем в руках и принимался, подчеркнуто внимательно, рассматривать горизонт. Если капитан продолжал задерживаться на мостике без причины, чиф начинал напевать, постепенно повышая голос. Наслаждаться его пением было невозможно, со слухом у него, мягко выражаясь, было туго, капитан этого вынести не мог, раздавался громкий стук двери, и мы со старпомом оставались на мостике одни.
— Запомни, будущий штурман, песня строить и жить помогает, — говорил он мне, выделяя слово "жить" и кивая головой для убедительности. — Супротив песни кто пойдет? Никто, потому что она от души идет. А в душу плевать никто не имеет права, и наш капитан это знает, как и то, что петь на вахте, запрета нет, впрочем, как и разрешения, а в тех случаях, когда спать хочется, даже рекомендуется. А я спать всегда хочу, потому, как в теле здоровый дух имею, полную гармонию и никаких болезней. Сие располагает к питанию обильному, после которого хочется очи сомкнуть и от мира суетного отключиться, что вахтенному штурману уставом не полагается. Как было записано в петровском уставе? — "А коли, кто на вахте уснет, безобразие сие не окриком грозным, а батогами да плетью, как на галерах, прекратить надобно". Англичане в давние времена матросов на вахте в штиль и в тумане заставляли тихонько петь. Двойная польза: сам не уснешь и соседу не дашь, да и командир сразу поймет, если замолчал — значит уснул. Так что для пользы дела петь на вахте никто не запретит. Хватит того, что на нашем флоте дурацкий закон выдумали — на мостике кофе пить запрещают. Во всем мире на вахте горячий кофе всегда имеется, а у нас только вот этот сосуд, — он берет с полочки графин с водой. — Я что, мерин, чтобы пустую воду пить? Как медики говорят? Человек в день должен девять литров жидкости выпивать. Жидкости, а не воды. Так что давай-ка, дуй к шефу, пусть литр жидкости, настоящим кофе называемой, мне приготовит, да быстрей, а то не ровен час приму горизонтальное положение прямо здесь вопреки разуму.
Адольф Садокович действительно был не только очень здоровым, но и интересным человеком, любил многое в жизни и не стеснялся об этом говорить. Любил поесть, при этом вкусно, и сам готовил прекрасно. Повара знали об этом и всегда пребывали в страхе, опасаясь не угодить старпому, который мог недоброкачественно приготовленную пищу выкинуть за борт и заставить приготовить заново уже за счет повара. При получении продуктов он лично отправлялся в Торгмортранс, наводил шороху на складах и в холодильниках. Любил погулять, когда было возможно, мог крепко выпить. Он относился к людям, которые не могут жить, довольствуясь малым, им нужно сразу все и по возможности больше. При этом был совершенно равнодушен к деньгам, ценностям. Он, как и его друзья, Алексей Сеппен и Витя Марченков, несмотря на возраст, относился скорее к морякам старого поколения, и не случайно.
Отец Адольфа Садоковича был известным в Ленинграде капитаном, славившемся интеллигентностью, выдержанностью и тактичностью. Сын с рождения усвоил его любовь к морю и в дополнение от матери — кипучую энергию, порывистость, артистизм, тягу к риску и непредсказуемость. Вот он сидит и, кажется, дремлет, глядя вдаль, но внезапно срывается с места, запевает старую пиратскую песню и, неожиданно оборвав пение, начинает, аппетитно причмокивая языком, рассказ об истории французских вин и сыров, которую знал неплохо, и от удовольствия зажмуривает глаза. Его ноздри вдыхают невидимый аромат, он глотает слюну и вдруг, словно проснувшись, буднично спрашивает: — Слушай, а что за второе у нас на обед?
— Кажется, тушеный картофель, — неуверенно говорю я.
— К чёрту это скучное блюдо ленивой русской деревни. Зови-ка сюда шефа.
