Еще не совсем проснувшийся повар осторожно входит на мостик, ожидая разноса. Старпом, не давая опомниться, сражает его вопросом: — А скажи-ка мне, голубчик, знаешь ли ты, как приготовить картофель
Лицо повара становится похожим на запеченное яблоко, нижняя челюсть отвисает в немом вопросе. Пауза затягивается.
— Я так и знал! — произносит с досадой Чижиков. — В Пярнуской "академии" вас с трудом научили отличать картофель в мундире от запеканки с томатной пастой. Но ведь ты кашеваришь уже более десятка лет. За это время пора бы уже научиться готовить фирменные блюда.
Нижняя челюсть повара захлопывается, лицо розовеет, на нем появляется что-то наподобие улыбки. Сделав глубокий вдох, он с облегчением произносит: — Так бы и сказали, что фирменное. Это мы враз. Макароны хорошие еще есть, а фарш я с вечера заготовил. Будут вам макароны по-флотски.
Чиф застывает, как статуя командора. Затем, шумно выдохнув, он вкрадчиво произносит: — Владимир Михайлович, дорогой. Я ж тебе про картошку по-французски, а ты мне итальянскою оперу про макароны лепишь. Компроне?
Повар вновь застывает, готовый упасть в обморок.
— Вот видишь, — говорит старпом, обращаясь ко мне. — Он не "копенгаген", то есть, совсем не понимает.
Я, едва сдерживая улыбку, произношу: — Честно говоря, я эту "дофину" тоже не знаю. Да еще с сыром.
Старпом картинно падает на лоцманский стул, обхватывает голову руками и стонет: — Боже мой, с кем я только связался. Эти люди так и умрут, не познав прелести французской кухни, не говоря уже о винах.
Повар обиженно выговаривает: — Пил я ваше французское. Кислятина да и только, да еще и градусов никаких.
Чиф делает вид, что падает со стула. — Владимир Михайлович, разлюбезный ты мой, ну хоть
Шеф взирает на меня с надеждой. Я случайно знаю, что картофель Анна — это картошка ломтиками, запеченная на сливочном масле в духовке, и говорю об этом повару. Тот смотрит на меня с недоверием, его смущает знакомое эстонское
— Вот так, дорогой мой, — произносит Чижиков, обращаясь к шефу. — Учти, что в Таллиннской мореходке в курсантской столовой давали ассамблеи два раза в месяц, и приглашенные из лучших ресторанов повара кормили будущих капитанов такими заморскими блюдами, которые тебе, пярнускому "академику", и не снились. После завтрака придешь к нему на инструктаж, — он указывает пальцем на меня.
Повар покидает мостик, так и не поняв, шутит старпом или говорит серьезно. Когда он осторожно закрывает дверь, чиф произносит ласково: —
Подобная манера разговаривать с экипажем капитану не нравилась, но мы Чижикова любили за юмор и умение найти подход к любому человеку. Я, влюбленный в своего кумира, вскоре потерял бдительность и перестал замечать недовольные взгляды в мою сторону. А если бы был внимательней, то заметил бы новое ухудшение отношения ко мне не только со стороны капитана, и основной причиной послужила моя дружба со старпомом. Как я потом понял, многие, не зная истории давнего знакомства, не верили в бескорыстность наших отношений и считали, что таким образом решил сделать карьеру. Особо недоволен был помполит, которого старпом каждый раз просил включить меня в свою группу при увольнении за границей.
— Я на это не имею права, — отмахивался он от старпома. — Инструкция строго запрещает выходить в увольнение за границей в постоянном составе группы, и вы, старпом, это знаете, — говорил замполит, искоса поглядывая на капитана, который, казалось, не проявлял никакого внимания к дискуссии.
Чижиков, изображая святую наивность, отвечал: — Я, комиссар, такой инструкции не видел. Вон и капитан ничего против не имеет. Молодежь, будущих командиров, мы обязаны воспитывать в духе патриотизма и прививать им наш советский взгляд на капиталистическую действительность, чем я в увольнении и занимаюсь.
