Умба была одним из таких мест, в котором не так давно располагались лагеря, а основное ее население составляли бывшие сосланные, в основном по политическим мотивам. Всего этого мы, честно говоря, не знали и в каждом жители ожидали увидеть помора. Сам порт, а вернее портопункт, представлял собой небольшую гавань в устье речки с двумя причалами среди огромных, уложенных для просушки штабелей досок, куч опилок и древесной коры. К одному из причалов и ошвартовались мы, очутившись в мире свежего и старого пилолеса, остро-кислого с привкусом спирта запаха гниющей древесины и дощатых тротуаров, заменяющих дороги. Из-за обилия пилолеса сам поселок был не виден, а встречавшие на причале люди в зеленой военной форме, они прилетали для этого специально из Кандалакши на вертолете, на поморов совсем не походили. Своим радушием и отсутствием показного служебного рвения они выгодно отличались от своих коллег в портах Балтики и особенно в Мурманске.
Этот факт, как-то сразу поднял настроение, и в нас проснулась тяга к исследованию неведомых земель, которая не покидала весь период стоянки. Не терпелось познакомиться с аборигенами поближе, а, учитывая наш возраст, еще и поделиться с ними чувствами, свойственными морякам всех стран.
Первые отряды исследователей состояли из свободных от вахты мотористов под предводительством старого холостяка-радиста. Под одобрительные возгласы остального экипажа, одетые по последней моде, сверкая начищенной обувью, в белоснежных, входивших в моду нейлоновых рубашках, они сошли на берег и вскоре скрылись за штабелями досок. Глядя на них, невольно вспомнились слова старой морской песни:
Едва мы закончили подготовку трюмов к погрузке, как часть уволившихся вернулась, истекая потом, под жарким солнцем неторопливым шагом и уже с потухшим взором. Их заключение было категоричным и неутешительным: — Тундра! С полсотни почерневших изб с древними старухами на лавочках. Из цивилизации только почта, сельская лавка, дом культуры, и все в одном здании. А главное, в этом стойбище сухой закон. Аборигены доброжелательны, приглашают в гости. Пару раз выругались по эстонски — зауважали. Говорят, иностранцам рады.
Стоящий рядом пограничник с доброжелательной улыбкой поясняет: — В поселке все знали, что эстонское судно придет. Для них Эстония тоже заграница. Иностранцы сюда редко, но заходят. Раза два греки были, веселые ребята со своим вином, каждый вечер в клубе танцы устраивали. Всех угощали, не то, что немцы. Те возьмут банку пива, сосут и по нашему Бродвею туда-сюда шпацирен делают. Напрашиваются на пироги, а наши-то все бывшие политические, немцев в дом приглашать боятся. Вот те погуляют, погуляют и обратно на судно. А греки вроде как свои, против нас не воевали, общительные, вежливые. Но шампанского пили много. Немцам Тамарка, наша продавщица, шампанское не продавала, да и жмоты фрицы. А грекам грех было не продавать, они все больше наших старушек поили. Через две недели наши песни петь стали, а девчата их танец этот — "чертяки", лихо отплясывали.
— Какой, какой танец? — спрашивает подошедший старпом.
Пограничник смущается, снимает фуражку и вытирает рукой пот со лба. — Ну, этот — "чертяки", у нас его так назвали из-за срамного имени.
Старпом весело смеётся и спрашивает: — Родом-то откуда ефрейтор?
— Мы тутошние. Из Кандалакши я. Батя у меня военный, мурманский, — с солидностью отвечает парень, делая, как принято на Севере, в слове Мурманск ударение на "а".
— То-то говор у тебя не архангельский, хотя что-то местное и есть. Запомни, название танца "Сиртаки" и вовсе оно не срамное, а красивое и гордое. Это танец настоящих мужчин.
Мы, конечно, к тому времени были о сиртаки наслышаны, но сам факт, что этот танец знают местные девчата, заставил засомневаться в категорическом заключении наших разведчиков.
— А кстати, девчата-то у вас есть? — задаем мы вопрос парню.
— А как же без них. Зимние вечера здесь длинные и света часто не бывает, — с юмором отвечает служивый. — Вот беда только, что мужиков мало, больше все пришлые, так что женщины в основном незамужние.
Моторист Найденов, большой любитель незамужних женщин, радостно хлопает ефрейтора по плечу: — Вот за это спасибо, а то мы уж думали, что у вас с этим туго.
Ефрейтор оглядывает моториста с ног до головы. — Такого, как вы, долго выбирать не будут. Но не балуйте, а то и под топор пойдете.
У Найденова вытягивается лицо. — Как это под топор? Ты же сам сказал, что мужиков у вас мало, да и я вроде не хилый.
Пограничник, теряя интерес к разговору, одергивает гимнастерку и говорит уже без улыбки: — Бабы здесь народ серьезный, измены не прощают. За свое, даже мимолетное счастье, зубами держатся. Если что, и отрубить могут мужское достоинство. Бывало уже такое.
