Дальше я слышал только слова, которые уже не доходили до моего сознания, не видел сидящих передо мной. Слезы катились сами по себе, против моей воли, во рту ощущался вкус крови от прикушенной губы, и звенело в ушах. Хотел отвернуться от них, чтобы стереть слезы, но мышцы шеи не слушались, перестали повиноваться руки.
— Да кто ж она, эта Надежда Андреевна? — дошел до меня вопрос старпома. Онемевшими губами я тихо произнес: — Моя учительница.
Оба посмотрели друг на друга и замерли от удивления. Пауза затянулась. — Успокойся, этим горю не поможешь, — опомнился первым старпом, поднося к моим губам бокал. — Выпей, выпей обязательно, легче станет.
Коньяк несколько привел меня в чувство, но слезы продолжали стекать по подбородку.
— Поплачь, поплачь, не стесняйся. Мужчины тоже иногда плачут. — Капитан передвинул стул ближе и положил руку на плечо. — Сколько же лет ей было?
— Не знаю. Где-то больше семидесяти, может и семьдесят пять, — ответил я неуверенно. Мысль о ее возрасте как-то не приходила мне раньше в голову.
— Что-то я не пойму. Учительница, а дорога тебе, словно мать.
— Ну, как вам сказать, это не мать, но вроде матери, — путано начал я, но старпом перебил: — Без второй рюмки не разберемся, давай выпьем, а ты всё, не торопясь, нам расскажешь.
Я плохо помню дальнейшее, а когда утром проснулся, то увидел, что время моей вахты уже давно прошло. Голова на удивления не болела, только мучила жажда. Рядом с подушкой лежала бутылка чешского пива, завернутая в листок из тетради. Текст гласил: —
От сочувствия ребят вновь вернулось чувство большой утраты, но уже не столь безграничное, как ранее. Одновременно понял, что в горе на судне я не один и многие годы вместе со мной будут делить не только радость, но боль люди, которые ранее могли показаться мне равнодушными, холодными и жестокими. Позже пойму, что человек в море, в трудные минуты еще больше нуждается в сочувствии, чем на земле, и только от тебя самого зависит, каким оно будет, искренним или формальным.
Оправиться от потрясения смертью любимой учительницы я смогу не скоро, и оставшееся на "Сулеве" время будет занято поисками возможности, уйти в отпуск, чтобы побывать на её могиле. Однако обстоятельства сложатся так, что это удастся сделать лишь почти через год.
В КРАЮ ПОМОРОВ
Что ни говорите, а многое в жизни зависит от настроения. Когда оно хорошее, всё окружающее становится привлекательным, даже то, что еще совсем недавно было ужасным и отвратительным. Так случилось и со мной, и Англия с той же грязной Темзой и теми же мрачными черными пакгаузами, серым гранитом причалов оказалась не такой уж неприятной, и в свете летнего дня, яркой зелени парков и скверов уже не угнетала, а вызывала любопытство. Оказывается Вестминстерское аббатство, усыпальница королей, государственных деятелей и знаменитых людей, по-своему изящно и неповторимо, Букингемский дворец — величествен и великолепен, мрачный Тауэр — скорее просто строг, как старый рыцарь, закованный в латы и охраняющий город от нашествия с моря.
Англичане, как и мы, умеют радоваться солнцу, улыбаться, петь песни и даже наливают свой эль, не очень хорошее пиво, русским морякам в подарок. И пусть не раз они устраивали небольшие забастовки, это же британцы, но на этот раз были общительнее и выгружали судно значительно быстрее с помощью студентов, подрабатывающих на каникулах. Было уже довольно жарко и ужасно хотелось искупнуться, но в Темзе делать это категорически запрещено, а ближайший пляж Лондона находился на побережье Ла-Манша. Пробовали освежиться под пожарным шлангом, но вода дока была настолько вонючей и грязной, что не стали даже обмывать ноги.
На этом раз много ходили по музеям, плата в то время была чисто символичной, и очередей не существовало. Любовались разводом королевских гвардейцев, наслаждались тишиной и прохладой Гайд-парка, где есть место, на котором постоянно проходят митинги, похожие на перепалку футбольных болельщиков в Одессе. И все это время не покидало ощущение ожидания встречи с Севером, известным многим только понаслышке. Почему-то всем, и мне в том числе, он представлялся холодным и неприветливым. Север все-таки, это вам даже не Прибалтика. Воспоминания о зимнем Мурманске и неприятностях случившихся в нем со мной вызывали чувство настороженности и навевали холодок даже в душном Лондоне. И все же встреча с новым и неизвестным волновала и помогала забыть на некоторое время о смерти учительницы. Но я еще просыпался по ночам от тоски, и нередко утром подушка была мокрой от слез во сне. Не знаю почему, но на время я забыл о родителях, почти не вспоминал о жене, и ко мне вернулось желание чаще оставаться одному, как когда-то после смерти брата. Спасали работа и прогулки по Лондону.
