Судно было небольшим, но экипаж, двадцать человек — почти такой же, как на "Сулеве", и жилые условия, мягко выражаясь, нелегкие. В зимнее время, особенно в штормовую погоду, когда задраивались капы машинные и на камбузе, выхлопные газы из машины проникали внутрь и смешивались с запахом приготовляемой пищи. Вентиляция не успевала подавать свежий воздух, а выйти на палубы было невозможно — вода гуляла по ним даже при незначительном волнении, особенно если загрузка была полной. Вряд ли преднамеренно, но в зимнее время эти суда в основном возили чугун в чушках, видимо, небольшими партиями, да и глубины у причалов сталелитейных заводов шведской периферии не превышали шести метров. В штормовую погоду таким судам было положено отстаиваться в портах или на закрытых рейдах, что обычно и делали другие капитаны, но наш выходил в море, за что получил в портах прозвище "дурной". Почему он это делал, мне станет понятно после, хотя, увидев его диплом, и узнав немного его прошлое, стало ясно, что капитана преследовал постоянный страх лишиться должности. Как третий штурман я был обязан оформлять у властей отход в рейс и когда предъявлял рабочие дипломы командиров, каждый раз при виде диплома капитана задавали один и тот же вопрос: "А что это такое?" Глядя на складывающуюся несколько раз бумагу непонятной формы с водяными знаками под названием "Свидетельство", где было написано, что предъявитель окончил в 1943 году Бакинское военно-морское училище по специальности судоводитель, даже у меня вкрадывались сомнения в его подлинности. Но после предъявления справки капитана Калининградского порта с множеством печатей и недолгих выяснений в рейс выпускали.
Перед отходом каждый раз, независимо от состояния, капитан развивал бурную деятельность, обязательно на виду у работников порта, пограничников и таможенников, распекая непонятно за что всех, кто попадался под руку. Эта деятельность заканчивалась лишь тогда, когда с борта сходил лоцман, и судно ложилось на курс проложенный, как правило, старпомом. Затем он с мостика исчезал и показывался, если погода было неплохой, только для того, чтобы устроить очередной разнос.
В штормовую погоду его появления на мостике были стремительными, сопровождались отменной бранью, но не содержали конкретных указаний. Так же внезапно он уходил и закрывался в каюте. От такого поведения капитана больше всего страдал старпом, на котором лежала ответственность за все именно тогда, когда ее был обязан разделить капитан. Я был слишком неопытен, а второй штурман, "тихий пьяница", ненадежен по причине постоянного употребления спиртного, и в штормовом рейсе старпом постоянно находился на мостике. В это время капитан нас не щадил и невольно большое уважение к Марченкову, очень спокойному и порядочному человеку, у меня стало безграничным, он на время стал моим кумиром.
Придирки капитана вначале меня возмущали, затем стали вызывать удивление, и я быстро научился их предугадывать, что по идее должно было избавить меня от них, но и это оказалось бесполезным. Он мог придраться к чему угодно.
Вот он наблюдает, как я беру пеленга для определения места, записываю в черновой журнал время взятия пеленгов: 8 часов 22 минуты. Прокладываю их на карте и угловым зрением вижу, что на часах уже 23 минуты. Капитан стоит за моей спиной, и всеми нервами ощущаю его пристальное внимания к моим действиям. Отмечаю пересечение пеленгов, обвожу его кружком и ставлю рядом время определения 08.22. Еще не успеваю выпрямиться, как раздается крик: — Ты что, не видишь, сколько времени на часах?
Пытаюсь объяснить, что брал то я пеленга в 08.22, и нарываюсь на грязное ругательство и целый фонтан обвинений в сознательной лжи и обмана. Такие, как я, оказывается, сажают суда на мель, а такие, как он, безвинно от этого страдают. Стараясь не смотреть на капитана, исправляю время на 08.23 и выхожу в ходовую рубку. Капитан идет следом и теперь обвиняет меня в пренебрежении к его указаниям и неуважении к нему лично. Спорить бесполезно, я молчу, как это делает старпом. В заключение капитан объявляет мне уже пятый выговор за неделю пребывания на судне.
В другой раз он отчитывает меня за то, что я заказал валюту у агента слишком мелкими купюрами. Марченков вежливо напоминает, что деньги заказывал сам капитан, а я только получил их в присутствии старпома. Капитан отчитывает чифа и нагло утверждает, что денег он не заказывал, не зная, что у меня в каюте лежит документ, написанный его рукой. Когда я приношу его, он, страшно матерясь, выгоняет меня из каюты, а после в кают-компании рассказывает, как третий штурман пытался обмануть его, капитана, подсовывая липовый список купюр.
