Так я познакомился с первым помощником капитана, комиссаром Мирошкиным Николаем Михайловичем, с которым мне придется работать много лет, увы, не лучших в моей жизни. Его появление на судне доставит немало хлопот, поскольку поведение этого человека всегда оказывалось непредсказуемым и от него можно было ожидать неприятностей.
Я проводил его в каюту, показал душевую, где он мог согреться, и принес с камбуза наполненную до краев тарелку макарон "по-флотски" по его просьбе найти что-нибудь поесть. Дополнительно он попросил выпить. Старпом к тому времени пришел, и я передал ему пожелание нового помполита. Марченков вытащил бутылку бренди. При виде полной бутылки иностранного напитка у комиссара заблестели глаза, и у меня мелькнула мысль налить ему стакан, а остальное отдать радисту. Но тот не выпустил бутылки из рук и вытолкал меня за дверь.
Минут через сорок вахтенный дал три звонка — прибыл капитан. Я скатился с мостика и отрапортовал, как положено. Капитан был, как всегда навеселе, но на этот раз не сделал замечаний. Когда он открыл дверь в каюту, я протянул ему направление Мирошкина. Со словами: — "Ну, и где же он?" — капитан открыл дверь в каюту первого помощника.
В ноздри удалил сильный запах бренди, и то, что я увидел, стоит в моих глазах до сих пор. Наш новый комиссар лежал на полу, рядом с ним валялась пустая бутылка. Он был в одних трусах, которые называли "семейными", в правой руку зажата коечная штора, которой он судорожно пытался укрыться во сне. Весь стол и половина палубы была испачкана рвотой с макаронами, а сам он издавал звуки, похожие на писк котят сразу после рождения.
Капитан, посмотрев на меня, как удав на кролика, рванул ручку каюты старпома.
— Кто дал комиссару коньяк? — заорал он благим матом в лицо вышедшего Марченкова.
Мысль выручить старпома пришла мгновенно, сказывалась привычка к постоянным ругательствам капитана в мой адрес.
— Я дал ему бутылку, которую старпом передал для мастеров навигационной камеры, — как можно спокойней сказал я. — Я же не знал, что помполит скушает ее всю за один раз.
Капитан остолбенел, глядя то на меня, то на старпома. Пауза длилась около минуты, затем он рванулся к себе в каюту и закрыл дверь со страшными ругательствами.
— А ведь тебе хана, — сказал Марченков. — Какого черта ты взял все на себя?
— Да потому, что виноват-то я. Не нужно было давать бутылку, налил бы стакан и хватит. Правда, не думал, что комиссар запойный.
— Думал, не думал, а мастер тебе этого не простит.
К великому удивлению, страха у меня совсем не было, он улетучился окончательно, и мне стало всё безразлично. Подумав немного, поутру я решил собираться передавать дела. Капитан разнес в пух и прах комиссара, из каюты помполита неслись такие крики, что мы подумали, капитан его избивает. На этом, к удивлению, все и закончилось.
Мы вышли на порт Евле все с тем же чугуном при сравнительно неплохой погоде, но при скверном прогнозе. Было ужасно холодно, морозы даже в море держались ниже двадцати градусов. До острова Готланд дошли нормально, и вдруг капитан решил отстояться на якоре. Старпом возражал и предлагал продолжать рейс, пока ветер держался северо-западного направления, вдоль шведского берега. Капитан и слышать его не хотел, а между тем по прогнозу ветер должен был смениться на восточный и усилиться до двадцати метров в секунду. История прошлого рейса повторялась. Старпом регулярно, через четыре часа, докладывал капитану обстановку, а когда ветер усилился, предложил поменять место якорной стоянки.
Мы снялись с якоря, когда стоять из-за сильной качки стало невозможно. С трудом выбрав якорь и едва не потеряв боцмана (волна чуть не смыла его за борт), обогнув мыс острова, к всеобщему удивлению направились на север. Все штурмана решили, что с капитаном происходит что-то ненормальное. Едва мы вышли из-под прикрытия острова, стало понятно, что дальше следовать таким курсом нельзя, быстрое обледенение и большой крен на качке судно долго не вынесет. Три раза старпом спускался в каюту капитана и, наконец, дал команду проложить курс на Сёдертелье — ближайший порт укрытия, нам хорошо знакомый.
Все повторилось, как и прежде, только на сей раз крен судна на правый борт из-за обледенения достиг почти пятнадцати градусов. Моряки знают, что при таком крене в море, когда судно качается с борта на борт, еще не так страшно, но когда качки нет, ходить по палубе становится невозможно и невольно охватывает страх. Не доходя до порта, мы стали на якорь, и старпом за подписью капитана послал радиограмму в Таллин с просьбой разрешить выгрузку груза в Сёдертелье. Теперь лед окололи быстрее, на морозе он лучше поддается. Через двое суток пришло подтверждение и на выгрузку.
