Настала моя очередь, и я рассказал про детдом, о моих нянях, о своем детстве. Рассказ затянулся. Анри требовал полного перевода. За окном было уже темно, и мне предложили переночевать у них. Перед сном Лиина рассказала, что после войны они пытались узнать судьбу своих родных в Белоруссии, но в Советском посольство ответили, что сведений о них нет, так и не знают они, остался ли кто живой. Когда она уезжала в Германию, в Барановичах оставались мать, тетя и сестра. С годами без известий с Родины пришлось смириться, но мое появление в госпитале, родная речь вновь всколыхнули воспоминания.
— Я чувствую, — сказала Лиина, — что кто-то должен остаться в живых. Она достала из письменного стола коробочку и вынула из нее почерневшую от времени пластинку фанеры, что-то вроде солдатского медальона, на которой с одной стороны было выжжено:
а на обратной стороне:
— Эту табличку повесила мне на шею при проводах мама и, как крестик, я носила ее с собой три года. Это единственное подтверждение моего происхождения, словно свидетельство о рождении. Имя отца мама написать побоялась, но я помню, что его звали Осип Петрович. Если вы можете, возьмите ее с собой, может быть, вам удастся что-нибудь сделать, если, конечно, это не опасно.
Я, хотя и не был уверен в правильности решения, но отказаться не смог.
— Будет лучше, если вы сделаете фотографии, — предложил я. — Не дай Бог, я потеряю или по каким-то причинам лишусь этого медальона. Думаю, так будет лучше.
При первой же беседе с кураторами КГБ, куда меня вызовут, я оставлю им фото и адрес Лиины Игнатьевны. Они пообещают сделать все возможное и отыщут сестру матери и брата Бориса. Через три года они встретятся в Барановичах, и я получу от них письмо с благодарностью и приглашением в Белоруссию и Францию, но так им и не воспользуюсь.
В 1976 году во время стоянки в Дюнкерке я случайно наткнусь в записной книжке на номер телефона Анри и позвоню. Ответит мне молодой мужской голос и скажет, что отец не может подойти. Он передаст трубку матери и, к моему удивлению, она узнает меня сразу и заплачет, как думаю, от радости. Через четыре часа у борта остановится "Ситроен", из которого выйдут Лиина Игнатьевна, незнакомый мужчина и два молодых человека, похожих друг на друга. Они пробудут у меня шесть часов, и за это время я узнаю, что Анри погиб при задержании преступника в 1968 году и помогать воспитывать близнецов приедет Борис Осипович, брат Лиины, да так и останется на постоянное жительство. Благодаря полученному в СССР медицинскому образованию, он устроится там же, где работала Лиина.
Как она выразилась тогда, пусть не особо счастлива, но в семье мир, достаток и взаимопонимание. В Белоруссии к тому времени родных уже не оставалось, и ехать туда с детьми, выросшими во Франции, смысла не имело.
Когда машина тронулась и скрылась за пакгаузами, я с грустью понял, что уже не увижу их больше, и в памяти моей Лиина Игнатьевна останется спасательным кругом во время моего пребывания в госпитале чужой страны и подтверждением того, что хорошие люди есть везде.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Известий от консула не было, я от Анри позвонил в Таллин. В трубке долго шли какие-то гудки, потом ответила телефонистка Москвы, которая приказала ждать. Еще через минуту такой же строгий голос ответил из Таллина и тоже приказал — ждите.
В рубке что-то то щелкало, то скрипело, то шипело и, наконец, телефонистка объявила, что абонент не отвечает, и тут же предложила: — Если хотите что-то передать, говорите, я записываю.
Я продиктовал как можно короче:
— Сообщите, кто подписал телефонограмму, должность и номер.
Я продиктовал по буквам свою фамилию, должность — третий штурман теплохода "Эльва" Эстонского морского пароходства.
В трубки раздались короткие гудки, а вслед за ними один продолжительный. При всем моем оптимизме надежды на то, что это отчаянное послание дойдет до адресата, у меня не было. Но на это раз я ошибся. Советская система международной телефонной связи работала четко и по своим правилам. Мое послание, как я потом узнаю, передали сначала в органы. Оттуда его направили в пароходство, которое с их разрешения сообщило его по телефону тестю, и сложная бюрократическая машина заработала.
