Николай Николаевич Константинов сам водить машину не мог, но с этим успешно справлялась его внучка Ирен, экстравагантная раскованная девица, которая очень любила деда и беспрекословно его слушалась. Свой "Рено" с брезентовой крышей и двигателем величиной со швейную машинку она водила виртуозно, ныряя в любую пробку, оставляя его там, где не положено, лихо заезжая на тротуар. С полицейскими она разговаривала, не смущаясь, приоткрывая высокую грудь, изящные плечи и длинные ноги в коротком мини. Действовало это безотказно, впрочем, я видел, что и другие женщины часто использовали столь безотказное оружие.
Отметившись утром в консульстве, мы начинали знакомство с Парижем по программе, предложенной Ирен, и за четыре дня я увидал Триумфальную арку, Мулен-Руж, Нотр-Дам, Дом Инвалидов, поднялся на Эйфелеву башню, посетил Лувр, которому мы посвятили день. Постоял перед загадочной Сикстинской Мадонной, был очарован картинами Гойи, Веласкеса, ни фига не понял Пикассо, несмотря на экстаз Ирен, и не разобрался в картинах импрессионистов. Посетили мы кладбище Пер-Лашез со стеной Коммунаров и Сен Жевье де Буа с могилами русских эмигрантов, посидели за столиком художников на Монмартре.
На пятый день утром меня разбудила хозяйка, и за ее спиной я увидал Константинова и шофера. Старик радостно махал пакетом с моими документами.
— Вы едете в Руан, на советское судно, которое отвезет вас в СССР, — выпалил он. — Оно уходит завтра утром. Мы с Ирен так рады, так рады за вас.
Хозяйка расщедрилась ради такого случая и усадила нас троих за стол. Я открыл коробку с сыром, которую подарила француженка в Нанте, дальше держать ее при себе было невозможно, такие запахи она издавала. Не успели мы позавтракать, как раздался звонок из консульства. Константинову приказывали привезти к ним мои документы, которые отправят в Союз почтой, а меня отправить с шофером в Руан на судно. Мы распрощались, и уже через два часа я был на месте.
Судно "Шенкурск" Северного морского пароходства стояло у городского причала и заканчивало погрузку. В этот день было прохладно, и я опять облачился в форменную одежду, к тому же для встречи с моряками она подходила, как я думал, к месту. На палубе около парадного трапа перекуривало несколько моряков, один из них, преклонного возраста, вышел на площадку трапа, к нему-то и обратился с довольно пространной фразой на английском агент, сообщив, что привез моряка с советского судна для доставки в Союз после лечения. По лицу стоявшего на площадке, а это был помполит, было видно, что он ничего не понял, и я решил продублировать сказанное на родном языке. Реакция последовала немедленно и оказалась непредсказуемой:
— Отойдите от трапа, я ничего не знаю. Если не уйдете, мы подымем трап. — Он энергично показал руками, как они это сделают. Было ясно, что он в страшном замешательстве.
Я посмотрел на агента, он был в легком грогги от такого нокаута. Тогда решил схитрить и, взяв у агента конверт с документами, в котором находились копия судовой роли, счет моих расходов на лечение и пребывание во Франции, стал подниматься по трапу. По указанию комиссара трап все же начали вирать, а когда я добрался до верхней площадки, открылся иллюминатор капитанской каюты, и в нем показалось заспанное лицо.
— Что там у вас происходит? — Голос капитана был недовольным, видимо, шум лебедки прервал адмиральский час.
— Какая-то провокация, — ответил комиссар.
— Тут поднялся штурман с эстонского судна, говорит, после лечения с нами в Ригу должен идти. Провести к вам? — пояснил подошедший парень с нашивками второго помощника на кителе.
— Первый раз слышу о нем, а документы у него есть?
— Вот, — штурман показал протянутый мною конверт и паспорт моряка.
— Несите сюда, а он пока пусть постоит.
Стоял я не менее тридцати минут. Через открытый иллюминатор долетали отдельные фразы, из которых я понял, что комиссар настаивает на своем мнении, а вахтенный штурман утверждал, что "морда у меня наша, русская, и вроде даже знакомая". Агент в это время звонил куда-то по радиотелефону из машины. Не знаю, сколько могло продолжаться мое стояние на трапе, если бы не подошла машина с агентом судна, который дружески поздоровался с моим агентом, и оба направились к борту судна. Трап опустили, меня провели на главную палубу. Двум агентам понадобилось еще около часа, пока капитан убедился, что указания и документы от консульства придут своевременно (изумительная фраза, широко распространенная среди работников наших зарубежных учреждений). Тот же второй штурман провел меня в лоцманскую каюту, а пожилая дневальная застелила койку новым бельем.
— Ты пока особо не высовывайся, — посоветовал мне штурман, — комиссар у нас с приветом, а мастер осторожный, побаивается всего, ему последний фитиль вставили за… — он выразительно щелкнул пальцем по горлу.
Я последовал его совету и постарался не высовываться до тех пор, пока судно не отошло от причала.
