Предстояло теперь дальнейшее лечение и поправка. Опять условия в госпитале или лазарете были несносные, и начались конфликты с персоналом, который обратился к коменданту с просьбой воздействовать на беспокойного и недовольного больного. Полковник-комендант решил начальнически воздействовать и, что хуже всего, запугать: «Потрудитесь, – стал он кричать, – или я вас немедленно вышлю по этапу в Дроздовскую дивизию».
Подпоручик Старосельский попросил забывшегося полковника не кричать, а затем сказал: «Если для негодяев и дезертиров служба в доблестной Дроздовской дивизии есть наказание, то для порядочного человека – великая честь. Но я – марковец и поэтому настаиваю на немедленной выдаче мне всех документов и средств для отправки больным на фронт, где немедленно подам рапорт как о порядках в госпитале, так и о полученном от Вас оскорблении строевого офицера».
Последние слова имели огромное влияние, и подпоручик наш был снабжен всем необходимым, доставлен на вокзал и закончил свое лечение в хозяйственной части батареи, где набирались сил все выздоравливающие.
Погруженные на платформы орудия 1-й генерала Маркова батареи прибыли только до ст. Доля, совершенно забитой эшелонами с потухшими паровозами. Орудия уже были свернуты на Крым, а конский состав батареи двигался на Ростов. В момент захвата ст. Доля команде при орудиях, во главе с поручиком Терентьевым, пришлось отходить походным порядком. Через Керчь утром 10 января 1919 года пароход прибыл в Новороссийск. Надо было добираться до бригады.
«Пошел в город в комендантское. Там я увидел странную картину. Поперек большого помещения, как в синема, стояли в затылок ряды стульев и скамеек, и все они были заняты. Сидело много генералов, штаб-офицеров и хорошо одетых штатских господ. Перед ними впереди стоял длинный стол, за которым сидело трое штаб-офицеров, а перед ними стояли цепочки в десяток человек.
Когда я попробовал обойти эти ряды и приблизиться к столу, на меня зашикали и загудели на разные голоса. Один генерал очень назидательно мне сказал, что если я желаю обращаться к коменданту, то должен занять место в очереди, и посоветовал прийти пораньше завтра утром. В очереди было человек 80, и я, обескураженный, увидел, что я здесь дела не сделаю».
Вернувшись на вокзал, В.М. Терентьев узнал, что эта очередь есть лица, желающие смыться за границу, прося места на пароходах.
«Утром, поднявшись, сразу отправился в комендантское, где увидел вчерашнюю картину. Обходя ряды сидящих и не обращая внимания на их возгласы, подошел к столу почти вплотную. Кто-то из обойденных крикнул на меня, в ответ на что я непристойно выругался. Поднялся общий крик около стола. Комендант, привстав и опираясь на руки, закричал: «В чем дело?!»
Я подошел вплотную к столу и сказал: «Вот в чем дело, господин полковник. Со мной здесь до полусотни голодных людей, которых я не могу вывезти к своей части из Новороссийска в Уманскую. Я марковец. Если буду ждать, то у меня послезавтра будет полсотни покойников. Сделайте им предпочтение перед дезертирами и дайте бумажку на выезд из города».
Бумажку я получил и указание идти к этапному коменданту. Выходя, слышал, как кто-то негромко сказал: «Эти цветные схожи с большевиками». В Ясноватой я с Баяновым{217} за такие слова немного проучили одного капитана, здесь же пришлось не обратить внимания. Направился к этапному коменданту и получил наряд на два вагона. Пришлось опять делать большой конец и маршировать на вокзал. Там меня уверили, что вагоны будут и поезд отойдет в 21 час. Вечером надо было идти на погрузку, но я сам едва мог двигаться, и меня вел под руку фейерверкер Васильев. Вагоны были поданы, но оказались без печей, а на дворе, после вчерашней мокроты, стало морозить. В вагонах с солдатами остался подпоручик Поддубный. Из Доли он вышел в великолепном полушубке, но во время движения он где-то его бросил для облегчения. Солдаты, взявшие орудийные панорамы, тоже их растеряли, а в Новороссийске освободились и от винтовок. С этим приходилось мириться, так как люди за более чем месячную голодовку ослабели и едва двигались. Я отправился к дежурному по станции узнать об отправке и там у стола упал без сознания.
Меня перенесли в вагон и положили на голый пол в углу, где я пролежал на морозе трое суток. Поезд тронулся и шел очень медленно, простаивая на каждой станции по много часов. Как он шел: на Екатеринодар или на Тимашевку, я не знаю, но так или иначе прибыл в Тихорецкую, где я не надолго приходил в себя. На станциях все уходили греться, а со мной оставляли караульщика, так как я в бреду часто порывался выпрыгнуть из вагона. Нескольких больных солдат оставили на станциях. В их числе шестнадцатилетний кадет Потемкин. Гловацкий и Поддубный настаивали, чтобы сдать где-либо на станции и меня. Но, спасибо Улановскому, он воспротивился этому, говоря, что хоть мертвым, но привезет на батарею.
