На какой-то станции, все время страдая от боли в ногах, на которых замерзли, с Новороссийска мокрые, портянки, я выпрыгнул из вагона и побежал. На короткий момент ко мне вернулось сознание. Я увидел себя ночью лежащим на снегу. Вдали светились фонари станции и падал снег. Мимо проходили кубанцы в бурках, закутанные в башлыки. Один сказал: «Вот еще одного мертвяка выкинули из поезда». Я попытался крикнуть, я еще живой, но голоса не было, и я опять потерял сознание.
Наши солдаты нашли меня и перенесли в вагон. На ст. Уманскую прибыли утром, но подводы прибыли к станции лишь вечером. К приходу подвод почти все были больны. Заболели и Гловацкий, и Улановский. По прибытии в станицу кое-кого прямо сгрузили в лазарет, а остальных разместили по казачьим хатам. Все были голодными, холодными, вшивыми и измученными, почти за 6 недель нашего пути. От Изюма не раздевались ни одного раза и имели вшей все и много, а в каждом вагоне и на каждой станции разживались новыми, которых везде была гибель.
Меня сгрузили в убогую хату к иногороднему. Он просил не оставлять меня, дабы не обвинили его, если я умру. Солдаты сказали, что он все равно доходит, и с тем оставили. На мое счастье, мой хозяин оказался евангелистом и хорошим человеком. Сразу же разул меня и растер ноги снегом, а потом втер гусиного сала. Постелил овсяной соломы, покрыл рядном и, раздев меня, положил и укрыл всем, чем только было возможно.
Однажды ночью я пришел в себя и осмотрелся. В хате было 2 маленьких окошка, расписанных морозными узорами. Одно у меня в головах, другое с левой стороны, и через оба проникал лунный свет. Справа в углу я разобрал, что это русская печь, занимающая одну четверть хаты. Мне было жарко, и меня давила тяжесть наваленной на меня одежды. Непосредственно меня покрывал овчинный тулуп. В хате было холодно, и когда я откинул с себя покрывало, от меня повалил пар, как от хорошей тройки лошадей.
С печи я услышал женский голос: «Хома… А, Хома… Глянь… Солдатик никак шевелится». С печи стал слезать мужчина, и я спросил его, где я. Он ответил, что в Уманской станице. «А кто здесь… Белые или красные?» – «Нету тех барбосов. Марковцы – здесь». Дал мне напиться воды и полез на печь. Я же стал исследовать свое тело. Откинув покрывало совсем, обнаружил, что мои ноги от колен каждая толщиной в хорошее бревно. Это меня удивило. Несмотря на боль в ногах, я стал пытаться встать на колени, а потом на четвереньки. Когда же я попробовал встать как следует на ноги, то повалился на спину и двинуться уже не мог. Хозяин опять слез с печи и уложил меня на место, сказав: «Ты, браток, приморозил себе ноги».
Осознав свое положение, я не удержался и заплакал. Так я пролежал еще большую часть февраля, до приближения фронта. У меня было еще два приступа возвратного тифа. Хозяин все время ходил за мной и по два раза в день растирал мои ноги гусиным салом. Он был бывшим шахтером из Доли, а здесь в станице работал машинистом на казачьих молотилках. Был он исключительно бедным. Имел двух сыновей лет 12–14. Все они ютились на печи, а вся их одежда лежала на мне. Хозяйка стряпала не каждый день, а когда имела что-либо, то кормила и меня.
Когда я еще не совсем пришел в себя после первого приступа, ко мне стали заходить кое-кто из офицеров, сестра Домна Ивановна.
Батарея с марковцами выступила на Ейск, а после ушла под Ольгинскую. Перед ее уходом меня хотели перевезти в лазарет, но мой хозяин запротестовал: «Мне оставляли умирающего, и я просил у меня его не оставлять, а теперь, когда он оживает, вы хотите везти в лазарет, откуда каждый день вывозят мертвяков. Нет, он останется у меня, поколь не встанет».
Мне были выданы деньги, жалованье за три месяца. Каждый день приходил канонир татарин Мелитгастинов, которого я посылал за продуктами, и он мне приносил: табак, то курицу, то утку, то мясо. Я страшно стал страдать от голода. Из приносимого татарином хозяйка обычно варила суп, и, хотя я мог курицу съесть в один прием, делился с хозяевами. Они тоже делились.
Иногда в хате собирались старики казаки, заказчики моего хозяина, и вели беседы, и ни от одного из них я не слышал того, о чем кричала Рада от их имени. Когда же пришел в станицу 2-й Уманский полк, в полном составе, то старики кляли и Раду, и своих сынов. Отношение к добровольцам было благожелательное. Иногда собирались евангелисты и тогда пели псалмы, вроде того:
