9 февраля наши взяли Ростов. Эту весть принесли старики казаки. Один говорил: «Хорошо было бы, если бы опять толкнули красных до Орла». Другой заметил: «Где там, кум! Али не знаешь, что наших сукиных сынов не заставишь теперь воевать ни за что. Умные люди позабивали им головы почище, чем в семнадцатом году, будь они трижды прокляты». – «Да, все расписывали, что при Николае тяжелая была жизнь. Гляди, какой легкой жизни теперь добились. Вот сломят добровольцев, жизня нам станет еще легче, да много ли нас жить останется». – «Это, что и говорить, кум. Ты смотри, как людей в зверей переделали. Бьются, режутся, от тифа мрут, поди уже половину России перевели, а все свободу ищут. Уж большей свободы убивать, поди, и быть не может. Ставь крест на нашу былую жизнь. Теперь и похожей на нее не будет»… Такого рода беседы велись почти каждый день, а потом, все чаще и чаще, стали говорить о плохих делах на фронте и его приближении к Кубанской области.
По ночам я стал пытаться вставать на ноги, но они еще меня не держали. Но вот одним утром я оделся и попробовал встать и, к моей великой радости, смог сделать несколько шагов. Хозяйка, глядевшая на меня, подошла ко мне, обняла, стала целовать и расплакалась от радости.
На следующий день, опираясь на палку, я вышел на двор и услышал артиллерийскую стрельбу. Фронт приближался. Назавтра стрельба стала еще ближе. Из батареи приехал офицер с приказом поручику Жеромскому{218}, оставленному в Уманской за старшего: «Немедленно собрать всех здоровых и выздоровевших чинов батареи и по железной дороге с ними отправиться к батарее». В исполнение приказа, Жеромский на подводах перевез всех на станцию, оставив тяжелобольных в станице. Среди них остался юнкер Маншин, в тяжелом состоянии. Его брат, при отходе, был точно так же оставлен в Ростове.
Жеромский поместил всех здоровых в стоящий под паровозом состав, который почти сейчас же тронулся. С Жеромским уехали и Гловацкий, и Улановский. Для слабосилки, с которой остался я, дано два вагона, но в них из-за холода находиться было нельзя. Сутки провели в станционном здании, среди тифозных, лежащих там, и помороженных донских казаков. Паровозов не было, и мы дождались бы прихода красных, если бы утром следующего дня не пришел на станцию паровоз с вагонами донского генерала Калинина{219}. Я самостоятельно не мог идти, и меня под руки солдаты повели к генералу, который согласился забрать наши вагоны, но мы должны взять обмороженных казаков. Он довел наши вагоны до Сосыки, где их отцепили.
Светило ярко солнце, и снег быстро таял. Мимо станции, насколько можно было видеть в обе стороны, в несколько рядов, по жидкой грязи, шли обозы. Тут были войсковые обозы, между которыми шли повозки, запряженные верблюдами. Шли табуны лошадей и гурты скота. Верхами ехали калмыки и калмычки. Проходили конные донские части.
Здесь опять пришлось стоять долго и ожидать возможности двинуться дальше. Случайно на станции оказался отец одного из наших солдат, приехавший из станицы. Он долго беседовал в сторонке с сыном. После этого сын стал горячо толковать с солдатами. Наговорившись с ними, подошел ко мне и сказал: «Господин поручик. Мы решили здесь остаться. Оставайтесь с нами без страха, Вас никто не выдаст». Я ответил: «Оставайтесь, воля ваша. Я вам верю, что вы меня не выдадите, но вам самим неизвестно, что вас ждет. Я же не останусь и при гарантии самого Ленина. Может быть, среди вас найдется двое, которые помогут мне добраться до Екатеринодара. Один я не могу».
Через некоторое время этот солдат подошел ко мне и сказал, что «на подошедшем бронепоезде есть офицер, который Вас знает; я говорил с ним, и он обещал прицепить наши вагоны». Действительно, наши вагоны прицепили и довели до Тихорецкой. Здесь нас отцепили и оставили. Солдаты были все налицо. Здание самого вокзала и окружающие его были сожжены и разрушены. Говорили, что большевиками был произведен взрыв склада снарядов. Выбраться на Екатеринодар надежды было мало.
Перед вечером наши вагоны прицепили к какому-то составу и притянули на станцию Кавказская, где царила паника. Говорили, что хутор Лосев, что недалеко от станции, уже занят красными. Комендант сказал, что на Екатеринодар поездов больше не будет, а будет лишь на Армавир. На мои слова, что мне в Армавире нечего делать, он ответил: когда спасают голову, то тут разбирать нечего. На стенах станции стали расклеивать воззвания красных. Вдруг со стороны Армавира подлетел пассажирский поезд. Мои солдаты помогли мне залезть в тамбур одного из вагонов. Поезд сейчас же тронулся. Когда подошли к Усть-Лабин-ской, узнали, что Кавказская уже взята большевиками.
