Пока я был прикован к постели, то вовсю пользовался библиотекой госпиталя, дабы скоротать вечерок или в моменты бессонницы. Почти все книги были напечатаны «фрактурой», готическим шрифтом, и я так и не смог одолеть Гете, которого у меня хватило безрассудства выбрать. И все равно это удивляло моих немецких товарищей. Разумеется, я учил готический алфавит в школе, но, сами понимаете, мало что помнил! Так плавно текли дни в очаровательном провинциальном городке, пока 8 июня санитарная машина не доставила меня в Бад-Рейнерз (сейчас Душники-Здруй в Польше. –
Когда под конец дня я возвращаюсь в Бад-Кудову, меня ждет письмо от одной из моих тетушек. Этому письму явно стоило больших трудов отыскать меня, и я не могу свыкнуться с мыслью, что оно вообще дошло до меня! Это первое письмо из дома с декабря прошлого года! Почти шесть месяцев никаких известий от моей семьи! Письмо пришло в мою часть, откуда его переслали мне, потому что, вскоре после прибытия в Бад-Кудову, я сообщил в бригаду, что нахожусь здесь. Это первое дошедшее до меня письмо, которое оставило меня в некотором недоумении. Я так и не смог до конца понять, что оно означало; предложения в нем были короткие и по смыслу какие-то туманные. Видимо, я пропустил какое-то связующее звено. В строках письма выражалось сочувствие, но непонятно, по какому поводу. Тетушка, которую я обожал, сожалела о том, что со мной случилось, о моем ранении, о том, что я, сирота, нахожусь так далеко от родины. Тут я вообще ничего не понял. Моя мать умерла в 1939 году, но ведь еще оставался отец.
На следующий день я получаю телеграмму, которая все объясняет – и весьма печальным образом. Телеграмма из Брюсселя и отправлена днем раньше вчерашнего письма. Короткая и лаконичная: «Твой отец скончался!» Я никак не мог поверить в это и сожалел, что так и не нашел времени сказать отцу, что, несмотря на все наши политические разногласия, очень любил и уважал его. Ведь в этом не было бы ничего постыдного или неуместного. Но я так и не смог решиться на это, хотя мне следовало переломить себя!
В течение часа у меня состоялась беседа с главным хирургом, моим лечащим врачом. Я показал ему телеграмму и попросил о переводе в госпиталь у себя на родине. Он ответил, что это невозможно, поскольку запрещено после десанта во Франции. На самом деле мы только что узнали о высадке «союзников» на континент! Должно быть, моя реакция не понравилась доктору, потому что он меняет тон и сухо заявляет: «Я могу выписать вас и отправить на фронт!» На что я немедленно соглашаюсь. «Отлично, отправитесь завтра в свою бригаду; ваши бумаги будут готовы сегодня вечером!» Затем говорит мне, что тысячи и тысячи немецких солдат находятся в том же положении, что и я, и он не может делать различия между мной и ними. Каждый день, на всех фронтах, тысячи немецких солдат теряют родных под бомбежками и не могут вернуться к своим семьям. Всем им приходится оставаться на своих местах, там, где они находятся! Разумеется, главный хирург прав, но как может молодой человек, которому всего лишь 21 год и который только что узнал о смерти отца, согласиться с ним?
И этот взбудораженный юнец спешит на костылях, рискуя сломать себе что-нибудь еще, в свой госпиталь. Но, несмотря ни на что, я все же осознаю, что та манера, с которой я держался и говорил с главным хирургом, могла стоить мне военно-полевого суда, не обладай хирург большей, чем я, выдержкой и самообладанием. Но ничего подобного не случилось!
На следующее утро сестра Софи приходит в мою палату, в пальто и шляпке!
– Вы готовы? Тогда пошли!
Я поражен, видя, как она вместе со мной покидает «Дом Франца».
– Я поеду с вами до Бреслау, потому что самому вам будет трудно пересесть на другой поезд. Вы все еще слишком слабы после ранений и операций! Когда я посажу вас на другой поезд, вы наверняка найдете кого-нибудь, кто поможет вам снова пересесть.
– А главный хирург знает?
– Нет, но я обговорила все со своими коллегами, и наш доктор никому ничего не скажет. Это наш секрет! – Говоря это, она очаровательно улыбнулась. Сестра несет мой ремень с сухарным мешком, в котором лежат туалетные принадлежности, смена белья и немного еды, чтобы перекусить по дороге. Другого багажа у меня нет, однако она, с самого момента нашего отбытия, делает все, чтобы я меньше уставал, потому что трудно сказать наверняка, как долго продлится поездка в условиях военного времени.
Мы садимся на поезд на станции Бад-Кудова. Незадолго до полудня прибываем на вокзал Бреслау, где сестра Софи узнает о времени отправления поезда на Вильдфлеккен. Я должен сесть на поезд до Франкфурта-на-Майне и сойти в Айзенахе, где пересяду на другой поезд.
