В тот самый момент, как я собираюсь отправиться на поиски подвезенных боеприпасов, маленький унтер-офицер Д. В., находящийся сразу за мной, выкрикивает: «Оставайся здесь, я схожу». Я соглашаюсь, и он припускается бегом. Больше мы его не увидим! Мы не ждем и начинаем наступать, но нам неизвестно, где находятся русские, если не считать тех, что засели на колокольне. Движемся разреженной цепью, построенной V-образными уступами. 20 метров, 30, 50. Затем неожиданный залп. Разумеется, нас держали на мушке с первого шага, только ждали, когда мы подойдем поближе. Все, включая и меня, бросаются ничком в грязь. Стрельба ведется с колокольни, которая в настоящий момент менее чем в 200 метрах от нас и возвышается над нашими позициями всеми своими 30 метрами. Вряд ли стоит удивляться, что пули, выпущенные со столь близкого расстояния, просвистели так близко от нас. Более удивительно то, что никого из нас не убило. По крайней мере пока, хотя трудно убедиться в этом с одного лишь беглого взгляда. Однако на расстоянии 200 метров и при неопытном стрелке можно надеяться хоть на какой-то шанс. С другой стороны, чтобы промазать с 150 метров, ему нужно действительно хорошо постараться. На какое-то мгновение у меня возникло ощущение, что это моя последняя атака, что тут мне и конец. Прямо сейчас? Через несколько минут? Но что можно сделать без боеприпасов в подобной ситуации?! Не приходится сомневаться, что большинство из нас падут убитыми или ранеными еще до того, как мы доберемся до стен, а те, кто избежит подобной участи, не смогут войти в деревню. Пара снарядов по колокольне и по нескольку дополнительных обойм для каждого из наших парней смогли бы все изменить – разумеется, не исход войны, но, возможно, отсрочить падение Шёнвердера, а также других укрепленных позиций.
И тем не менее мы продолжаем наступление, но теперь уже перебежками, потом залегаем и замираем на месте. По мере продвижения перебежки становятся все короче и короче, как результат большей точности и интенсивности встречного огня. Кроме того, я начинаю чувствовать все более угрожающие и частые выстрелы, пули едва не задевают мое лицо и тело. И тут неожиданно мне приходит мысль, что из-за моей фуражки они принимают меня за командира взвода! Должно быть, ее блестящий козырек привлекает внимание русских. Я немедленно переворачиваю его на затылок. Фуражку я купил в Хильдесхайме несколько недель назад.
Продолжаем атаку, но плотность и точность огня противника таковы, что наши перебежки измеряются теперь секундами. Не более двух-трех шагов. Пули со свистом взрывают грязь рядом с нами. Отвечать не собираемся, иначе у нас к тому моменту, когда мы наконец войдем в соприкосновение с противником, не останется ни одной обоймы, ни единого патрона. Я чувствую себя словно кролик перед охотником, но не без надежды на нору, которая укроет меня после последней перебежки. Весьма неприятное ощущение. Я предпочел бы затаиться в норе, ожидая нападения, и первые пять клиентов получили бы пять моих последних пуль! Но выбора у меня нет, особенно сейчас.
Как и мои товарищи, совершаю очередные несколько перебежек, однако эти последние не дальше блошиного прыжка. Сейчас мы примерно в 60 метрах от стен домов перед нами, а значит, и от колокольни. Теперь в нас стреляют под углом близким к вертикальному, и я говорю себе, что для стрелков наверху лежащий человек представляет куда более легкую мишень, чем стоящий. Он подставляет врагу большую поверхность тела. Но нет ли стрелков за окнами в стенах, что перед нами? Трудно сказать. Поэтому я не рискую оставаться на ногах. Думаю, командир взвода сделал такие же выводы. Должно быть, он отдает себе отчет в бессмысленности нашей попытки, которую невозможно осуществить. Теперь он приказывает отступать – поэтапно, до самого конца не поворачиваясь спиной к противнику. С нашим отходом огонь неприятеля ослабевает, и вскоре мы достигаем дороги, затем укрываемся за зданием.
Обходим деревню с запада, дабы войти в нее с севера. Таким образом, соединяемся со своими товарищами, все еще удерживающими эту часть деревни. Мы наступаем к центру деревни, более или менее прикрытые домами, но вскоре обнаруживается, что от них мало пользы. Мы под огнем со всех направлений, поэтому продвигаемся по паре шагов зараз, ведомые больше огнем и запахом пороховой гари, чем четкими приказами. Русские на колокольне остаются скрытыми от нас, и наши последние патроны, последние выстрелы не в состоянии выбить их с занимаемой позиции, тем более что они ведут стрельбу по нас сверху, не подставляя себя под пули.
