Среди уцелевших несколько немецких солдат, которых пули и осколки пощадили не больше, чем «бургундцев», судя по трупам, валяющимся повсюду на дороге. Мы немного продвинулись вперед, и я отчаянно ищу возможность с пользой израсходовать свой последний магазин. Однако силуэты русских, мелькающие предо мной, почти неразличимы среди обломков стен. Ну да, мне хорошо известно, где они находятся, но… я вооружен автоматом, который никак не снайперская винтовка с оптическим прицелом и даже не карабин, у меня почти нет шансов попасть в них! Эх, нам бы сейчас один из тех тяжелых минометов с боеприпасами, что так давно встретились мне! Но что толку в мечтах? Сейчас для них не время. В реальности все по-другому; я вижу наших раненых товарищей, залитых кровью, в изрешеченной пулями или изорванной форме, которые направляются в тыл, надеясь отыскать санитара или добраться до перевязочного пункта!
Последние бойцы медленно отходят назад, израсходовав все боеприпасы, но приказ отступать уже поступил. У меня еще остался последний магазин, не только потому, что я не смог найти подходящей цели, но еще и потому, что без единого патрона чувствовал бы себя совершенно голым и безоружным, столкнись я лицом к лицу с противником. Тогда, на последних метрах выхода из деревни, я разворачиваюсь и выпускаю все оставшиеся пули по колокольне, доставившей нам так много хлопот, не питая при этом иллюзий, что попаду в цель, но чтобы пошуметь и, главное, чтобы не покинуть поле боя, не израсходовав свой последний патрон!
Теперь мы возвращаемся на северо-запад, двигаясь сначала по дороге, затем вдоль леса. Наших войск здесь нет. Русские позади, слева и справа от нас. Перед нами лишь узкий коридор, почти как под Черкассами – прорыв, холод, снег, но хотя бы нет Гнилого Тикича. Рядом со мной юный Лоос. Удивительно, мне только что исполнилось двадцать два, а ему всего лишь шестнадцать! Учитывая все, через что нам пришлось пройти за последние четыре года, я чувствую себя на все сорок! Лоос говорит, что все утро не отходил от меня. Не могу подтвердить этого, но пару раз я точно видел его рядом. Сейчас я это припоминаю.
Мы почти не разговариваем. Каждый погружен в собственные мысли. Что до меня, то я разгневан. Злюсь на себя за то, что смог сделать так мало, почти ничего. Но я думаю, мои товарищи чувствуют то же самое, что и я. Я зол на то, что в меня стреляли сверху, а я не мог ответить, бессильный и лишенный самого необходимого – боеприпасов. По крайней мере, мы могли бы чувствовать себя способными защищаться, а не просто умереть, будь у нас по нескольку обойм! А вид того вооружения и боеприпасов, что я видел у «дизентерийного батальона», прошествовавшего мимо меня, отступающего, но вооруженного до зубов, вызывает у меня ком в горле, даже сегодня.
Теперь, когда напряжение спало, я снова слышу грохот артиллерии, и это снова русские орудия, а не наши, которые сегодня, как и вчера, не в состоянии делать более трех выстрелов в день! Приглушенная канонада доносится со всех сторон. Мы снова в окружении? С наступлением ночи размещаемся в деревенском амбаре юго-восточнее Вольдегка. Потом подтягивается еще несколько «бургундцев», также пришедших из Шёнвердера. Среди прочих погибших они называют лейтенанта Комте де Баке де Ревилля. Еще мы узнаем, что временно помещены в резерв. Действительно, кроме смерти, когда она приходит, все сейчас временное. Канонада не смолкает всю ночь, но слышат ее лишь те, у кого бессонница, поскольку этот гул, в силу своей привычности, стал просто фоновым шумом. И лишь только когда разрывы гремят ближе или орудийные залпы усиливаются, кое-кто приподнимает голову.
28-го поступает приказ выдвигаться на северо-запад, к Нойбранденбургу. Что больше всего бросается в глаза во время этого марша, так это увеличение числа гражданских на дорогах, бредущих пешком, рядом с повозками, нагруженными наиболее драгоценными для них пожитками, не обязательно самыми дорогими, но наиболее необходимыми, чтобы жить дальше. Отважные матери с малолетними детьми, одни, потому что их мужья на фронте, несчастные пожилые люди, для кого это уже не первая война, до последнего надеющиеся, что Красная армия будет остановлена. И впервые я, к своему великому изумлению, вижу униформу бельгийской армии образца 1940 года.
По пути я совершенно неожиданно сталкиваюсь со своим старинным товарищем Раймоном П. и замечаю, что из-за страшной раны он находится в ужасном состоянии. С изнуренным лицом, истощенный, он шагает мужественно и молча. Но так он далеко не уйдет, в таком состоянии ему не выкарабкаться. Я берусь помочь ему и пользуюсь своим званием, чтобы доставить его в полевой госпиталь, где оставляю на попечении врача. К сожалению, ждать я не могу. Нужно следовать за остальными, и, спокойный за то, что оставил его в надежных руках, спешу продолжить путь, чтобы догнать своих товарищей.
