– На том этапе, пожалуй, это так. Других грузин я не встречал. И для меня это почетно, потому что «Атомный проект» в корне изменил мир – над ним работала научная элита планеты, и быть причастным к ней, повторяю, великая честь для ученого.
– Забабахин был моим учителем. Евгений Иванович давал нам какие-то задачи, мы не всегда понимали их необходимость и важность, но старались их решать. Учтите, что нам было по 23 года… Забабахин открыл для нас науку, привил вкус познания, научил размышлять и анализировать. Причем он всегда это делал нестандартно… У одного из учителей Микеланджело был кувшин. Он наполнял его деньгами. И из этого кувшина могли брать все, кто бывал там… У Забабахина был сейф, там лежали деньги – и он никогда их не считал. И каждый из нас мог пользоваться этим сейфом, а Евгений Иванович никогда не интересовался, сколько вы взяли… Вспоминаются какие-то странные случаи, но Забабахин был все-таки удивительным человеком! Любил Уральский край, много путешествовал пешком, а потом и на машине – любил и хорошо знал Урал. Так что для нас Забабахин – это школа. И научная, и человеческая… К сожалению, Щёлкина мы знали меньше – он был далеко. Но у него мы «взяли» высокую требовательность к себе и другим. Очень четкий был человек!
– Я начал работать в Институте физики, где занялся физикой плазмы, то есть управляемой термоядерной реакцией. Не терял контактов с Москвой. Прежде всего, с Институтом имени Курчатова, где этой проблемой занимался академик Велихов. Мы были связаны и с академиком Кадомцевым, его лабораторией. И второе направление сотрудничества – Институт космических исследований, который возглавлял тогда академик Сагдеев, мой большой друг. В начале 70-х годов меня попросили поработать в астрофизической обсерватории. Там я организовал отдел теоретической астрофизики. В общем: бомба – термояд – плазма и пульсары – космос, все это явления одного порядка… Я брал пример, во-первых, с Зельдовича, который «ушел» из Арзамаса-16 в астрофизику, и, во-вторых, с Сагдеева, который из физики плазмы «перешел» к космическим исследованиям… У меня сейчас прекрасный отдел теоретической астрофизики, в нем пять докторов наук, пятнадцать кандидатов. Могу похвастать – результаты в отделе очень хорошие, и это признают ученые разных стран. Ну а затем меня попросили возглавить Абастуманскую обсерваторию, и сейчас я являюсь ее директором. Обсерватория в горах, и мне доводится подниматься туда раз в два месяца, ведь я еще академик-секретарь Отделения математики и физики Грузинской академии наук, а потому основная работа – в Тбилиси. Плюс к этому преподаю в университете. Так что работы хватает.
– Пока она есть. У нас выдающаяся математическая школа, хорошая физика, прекрасная философия, биофизика. И, что самое главное для научных школ, у нас есть молодежь. Пока она удерживается в Академии в основном на энтузиазме. Но отток все идет активно… Я говорю о теоретической физике и математике, а экспериментальная наука, конечно же, в катастрофическом состоянии…
– Я – оптимист. Я не могу поверить в то, что те великие достижения в науке, которые получены в России и Грузии, могут погибнуть, исчезнуть. Сами ученые никогда этого не допустят. Знание всегда побеждало невежество. На том стоит наша цивилизация.
Во время Общего собрания я поинтересовался у академика за кого именно – Алферова, Фортова или Некипелова – он проголосовал бы? Он ответил дипломатично:
– В самые трудные времена для нашей Отчизны физики всегда выступали в роли спасителей. И на этот раз им выпала такая же доля…
А потом мы переговорили с Джумбером Ломинадзе уже перед его отъездом. У него как раз был сын К. И. Щёлкина и разговор шел о возращении памятника на одну из площадей Тбилиси.
– Мы восстановим историческую справедливость, – заверил академик Ломинадзе, – и сделаем это вместе…
Я не спросил у него, как именно он будет лететь до Тбилиси: через Киев или Баку. Второй вариант, говорят, короче… Впрочем, не странно ли (или страшно?), что из Москвы до Тбилиси приходится добираться окружным путем?!
