Вот тогда-то и заметил Филипп развешанное на плетне под клёнами выстиранное женское бельё. «Татьяна припрятала, что ли?» Разгулявшийся ветер просто у него на глазах скинул на землю несколько подсохших вещиц. Воровато оглядываясь по сторонам, Филя поднял искусно затканную белым шёлком сорочку. «Попроще вроде, чем Настины, – подумал нечаянно, придирчиво рассматривая узор. – Явно попроще, но почему-то по-другому смотрится, по-богатому». Продолжая ревниво обдумывать кажущуюся странной разницу, он собрал сухое белье, отнёс его к дому и, чтобы не попадаться Татьяне на глаза, тихо пристроил его на видном месте – в плетёном коробе на призьбе возле входных дверей. А вечером, перед ужином, заслышав благодарное «спасибо», сделал вид, что ничего не понял. «Будто в детство вернулся», – пожурил себя мысленно, но давно уже на сердце его не было так тихо и мирно.
Так бы и ехал себе, вспоминая разные случаи, но в аккурат при выезде на большак, обоз, к которому примкнул Филипп со своими подводами, на взмыленном коне догнал Яков.
– Тесть твой в помощь Татьяне человека прислал. Мужик толковый, головастый, с хозяйством справится, да там и делов тех – без малого неделю продержаться при хозяйке. «Ты Филиппу нужнее», – говорит. Нужнее, так нужнее, я не против, – намеренно ворчливо пробубнил он, поясняя свой отъезд из дому.
Привязав лошадь сзади к возу, Яков сразу же, даром, что почти целый божий день верхом скакал, взял в руки поводья. «Да, помощник мне как нельзя впору», – мысленно поблагодарил тестя Филипп, сделав вид, что не заметил Яшиного «при хозяйке».
– Если чего, не стесняйся, буди, – произнёс он, укладываясь рядом подремать.
И снилось ему, что летит он, будто диковинная птица, вольготно расправив крылья, вместе с такими же вольными птицами, как сам, а под ними – синие реки, широкие поля, дремучие леса… Он набирает высоту и вдруг слышит недовольное:
– Ты чего брыкаешься? То спокойно себе лежал, вроде уснул, а то ни с того ни с сего задёргался весь, точно угорелый, начал лягаться, чуть с подводы не упал. Поднимайся, кушать будем. Обоз давно уже стоит, а ты так крепко спал, что я посовестился будить.
Подняв голову, Филипп увидел, что и действительно, их повозки, а также соседние, что вместе ехали, стоят на опушке леса. Сам Яков споро раскладывает на чистой холстине краюху домашнего хлеба, моченые грузди, запеченную капусту на поду, щедро сдобренную льняным маслом и толчёным чесноком с солью, квашеные огурцы, а тем временем другие ездовые достают из дотлевающих углей уже готовую печёную картошку.
«Молодец, Татьяна, вроде постное всё, скучное, а просто спасу нет, как хочется попробовать, такое запахом приятное и на вид вкусное», – сглатывая голодную слюну, Филипп с удовольствием осмотрел разложенные Яковом припасы, потом не торопясь взял крепенький солёный огурец, съел его, облизал пальцы, после чего уже по-настоящему принялся за еду.
– До чего хорошо! – постанывая от удовольствия, произнёс он вслух. – Сто лет так вкусно не ел!
После обильной трапезы он снова забрался на воз и прилёг вздремнуть, но переполненный желудок и прошлые тоскливые воспоминания не давали ему уснуть. Когда-то давным-давно в одну из подобных поездок, разругавшись с родными, ушёл на все четыре стороны Матвей. Много воды утекло с тех пор, но каждый раз, отправляясь с отцом по делам, Филя втайне надеялся, что однажды, как прежде пропал, старший брат вернётся назад, и первым его встретит он, Филипп.
Сколько Филя себя помнил, Мотя ходил в маминых любимчиках. Высокий, поджарый, он был на голову выше своих ровесников, учившихся вместе с ним в гимназии, и не только по росту, но и по уму. Посылая сына на учебу, матушка надеялась, что Матвей станет служивым человеком, а отец, напротив, видел в нём наследника в продолжении рода и в земледелии опору. А потом случилось то, что случилось – Мотя ушёл и не вернулся назад, где-то между чужими людьми застрял, а вместе с ним ушли все родительские чаяния и мечты, все их несбывшиеся надежды.
Мама после этого сильно расстроилась, горестно плакала и тяжко вздыхала, украдкой вытирая слёзы с постоянно красных, воспалённых глаз. По воскресеньям, да по праздникам она одаривала нищих, что возле сельской церкви на паперти стояли, приговаривая: «Может, кто сыночку моему подаст», а старцам и каликам перехожим в ноги кланялась, просила: «Помолитеся за раба Божия Матвия!»
Через несколько лет она заболела и слегла. Перед самой её смертью пришла весточка со знакомыми, что не сгинул её сын, служит в армии, как она того хотела, но матушка уже не слышала этого, не понимала. Было потом ещё одно известие – папин старинный приятель, только что вернувшийся с Варшавы, рассказывал, что видел Матвея живым и здоровым, в офицерском чине и при оружии, но дома Мотя за долгие годы так ни разу и не побывал.