Павлуша снова уснул, а Филипп ворочался с боку на бок, примеряя к себе и детям произнесённые сыном слова. По всему выходило, что после смерти Насти он и сам от детей отошёл – закрылся в себе, отгородился, будто в монастырской келии затворился, всецело предоставив их Татьяне, и в том, что сын называет её мамой, есть и его немалая вина – вина его отца. «Недаром люди говорят, – терзался он до утра, – что дитя без матери – полная сирота».
А наутро ни свет ни заря он приготовил деревянные брусочки, в спешке, как мог, вырезал полозья, и, когда Павел вышел во двор, предложил ему:
– Пойдём к дяде Яше, сынок, будем сани тебе мастерить.
Павлуша сначала не понял, но, увидев дощечки в руках отца, от радости так заорал, что куры в испуге шарахнулись в разные стороны. Если бы знал Филипп, как обрадуется сын, он бы давно сделал ему и санки, и тележку, и… и много чего ещё бы сделал. Взяв Павла за руку, он краем глаза заметил, как выбежавшая на крик пасынка Татьяна, узнав, в чем дело, отвернулась, краем платка вытирая внезапно повлажневшие глаза. «Эко дело», – подумал ворчливо, но в душе что-то екнуло с непривычки.
К полудню сани были готовы. Он привязал к передку кусок пришедшей в негодность шлеи, посадил сверху Павла, оглянулся вокруг, а снега нет. Лежал, конечно, под забором, лежал в кустах, но, чтобы на санях проехаться, не было – зима ушла. «Да, нескладно получилось, – пристыдил себя Филипп, нахмурив в раздумье лоб. – В кои-то веки с сыном решил помастерить, и вот, опять… Да, поздно спохватился, снова не срослось – опоздал. Просто невезение сплошное, будто кто недобрый нагадал».
Павлуша тоже быстро что к чему сообразил, губы его горько скривились, и он уже собирался было зарыдать, как в ворота постучались.
– Слава Богу! – до неприличия откровенно обрадовался Филипп и кинулся открывать, запуская во двор бричку тестя. При виде дедушки Павел забыл все прежние обиды, а внушительных размеров мешок тыквенных семечек с орехами заменил ему на время сани со снегом. Но самым главным подарком стало обещание деда взять внука на недельку к себе на хутор.
В гостях тесть особо не задержался, объясняя, что мимо проезжал, по делам неподалёку был, домой спешит, а заехал, чтобы предложить завтра на службу вместе пойти. По ходу он вспомнил хозяйственные дела, требующие обсуждения, потом ещё раз напомнил:
– Так что договорились, завтра жди. Отличный повод всей семьей собраться. Мы с матушкой с самого утра к вам – детей пора в люди выводить, не то совсем одичают, да и дочка давно в храме не была… Татьяна.
После этих слов приподнятое настроение Филиппа стремительно пропало. Он вспомнил согнутую дугой спину Настиной сестры, её понурый вид, завсегда потупленные глаза, мешковатые тёмные одежды, и с нечаянным содроганием подумал, что в церковь они будут вместе идти, хорошо, хоть стоять не придётся рядом. «Вот именно, на службе порознь будем стоять, так что всё в порядке». Никогда в жизни Филипп так не радовался, вспомнив церковные каноны. Он даже присвистнул тихонько от удовольствия, после чего жизнь его снова наладилась.
Но, говорят, чему быть, того не миновать – уже назавтра Филипп казнил себя и раскаивался в собственной глупости и недальновидности, а ещё неприкрыто жалел, что нельзя повернуть время назад.
С утра пораньше, ещё задолго до приезда гостей, они с Яковом управились со скотиной – накормили-напоили волов, лошадей и коров, выкатили из сарая выездную бричку, застелили её свежим душистым сеном, накрыли новым половиком, даже на ноги приготовили покрывало, чтобы ветром в дороге не задувало. Успели как раз к сроку, а потом начали происходить такие странные штуки, от которых у Филиппа голова пошла кругом, и первую перемену, как ни странно, ещё в самом начале он ощутил спиной.
Застоявшиеся кони грызли удила и нетерпеливо били копытами, да и сам Филипп в обществе тёщи чувствовал себя неловко, когда, наконец скрипнула входная дверь и сразу же послышалось:
– Деда, баба, смотрите, какая наша мама Таня! Не просто красившая, а всех на свете красивей! – Павел даже в ладони захлопал от восторга.
Филипп напрягся. Не оборачиваясь, он медленно выпрямился, тотчас заметив перед собой откровенно ухмыляющиеся Яшины глаза. Пришлось сделать вид, что происходящее его не интересует, мало того, что ему абсолютно безразлично, что там у него происходит за спиной, но выдержал всего ничего – верх взяло обычное человеческое любопытство, а то, что он увидел, заставило его сердце биться громче и быстрей.
– Узнаю свою девочку! Наконец! – с гордостью промолвил тесть, обнимая дочь вместе с маленькой Прасковьей и стоящего возле них по-праздничному одетого Павлушу.
Филипп на детей не смотрел. Не заметил он и лукавой улыбки тестя, который присел, здороваясь, к внуку, видел только высокую стройную женщину, доселе ему незнакомую, с младенцем на руках.