Даже теперь, через добрый десяток лет, Филипп не знал всех подробностей этой странной семейной истории, и узнать что-либо уже не представлялось возможным. Тяжело вздохнув, он примостился поудобнее и снова вернулся к мыслям о завтрашнем дне, но потом решил: «Завтра будет завтра», свернулся калачиком на подводе и сразу же заснул.
На место добрались без происшествий. Так же спокойно, до раздражения легко, без проволочек, сдали скупщику товар и подписали новый пятилетний договор. Филиппу даже стыдно стало, что в дороге он трое суток почем зря мучился и страдал. На обратном пути почти до самого дома, блаженно раскинувшись на подводе, он вслух размышлял, как на следующий год расширит посевные площади табака, чтобы удвоить урожай, а потом и Павла, когда тот немного подрастёт, отправит на учебу в город, чтобы свой человек умел не только выращивать зелье, но и в рули лист вить, и в сортах разбираться, чтобы лучший среди них для посадки определить.
Но это было лишь в мечтах, не раньше весны, а пока что нужно было заниматься подготовкой к зимним холодам, к тому же за срочными хозяйственными хлопотами много дел осталось в стороне, большинство среди которых – чисто личные, как то встреча с бывшей повитухой, и чем быстрее они решаться, тем лучше.
Однако поговорить со знахаркой ему посчастливилось лишь спустя несколько недель. Увиделись они на похоронах дальнего родственника Филиппа, с которым он зашёл по христианскому обычаю проститься. Дуня там тоже по делам была – её попросили обмыть усопшего и нарядить. С их последней встречи женщина ещё больше осунулась и постарела. Казалось, на лице её остались только круглые, внутри пустые, обведённые чёрным глаза, острый нос и такой же острый подбородок, а давно не стиранная, неряшливая одежда висела на ней, будто только-что вынутая из жлукта*. Вроде чего опасаясь, суетливо оглядываясь по сторонам и раз за разом крестясь, Явдоха наклонилась к нему, клюнув с размаху холодным носом в лицо.
– До сих пор не знаю, что это было, – тяжело дыша, громким шепотом зачастила она. – Оборачиваюсь к тебе, смотрю, а под окном – Настя, как живая, Господи, упокой её душу! Улыбается, такая, с дитём говорит. Я бежать хотела, вдруг чувствую, ни рукой, ни ногой шевельнуть не могу, будто в землю святую вросла, на месте так и стою – хоть кричи караул! А кричать попробовала, тоже не идёт, не получается – голос пропал, только сердце молотом в груди: гуп-гуп, гуп-гуп! Стою, смотрю, что дальше будет. А она, такая, ко мне повернулась, будто водой студёной обожгла! А потом… А потом пальцем к себе поманила! Вот так! – передернув малодушно плечами, Дуня помахала перед глазами Филиппа костлявой рукой с оттопыренным указательным перстом. Глаза её испуганно забегали, губы пересохли.
– У меня даже дух перехватило! Враз взопрела, что тебе в бане была! Пот рекой по спине! Ух-х! – выдохнула она с шумом. – До сих пор, как вспомню, не по себе! Почитай, с того света вернулась!
«Таки точно не в себе Дуня, – признал невольно Филипп, осмотрительно отодвигаясь от женщины, чтобы случайно чем не заразиться. – Недаром баба Лукерья отговаривала: «Лучше не ищи, сторонись её!» С ней действительно поаккуратнее нужно», и тут же попрощался, обеспокоившись нежелательными последствиями.
– Надеюсь, ещё свидимся? – отчаявшись, выдавила из себя Авдотья, умоляюще заглядывая Филе в глаза, на что он, чтобы честным быть перед Богом и людьми, ответил, отводя в сторону взгляд:
– Ага, я тоже надеюсь.
Вроде на том и закончились разговоры, правда, как это часто бывает, не обошлось без неприятного осадка – нет-нет, да и вздрогнет с тех пор Филипп, оглянется, заслышав подле себя непонятный шум или чьи-то осторожные шаги. А в последнее время и того больше – стало казаться ему, что посреди ночи скрипят ступеньки, ведущие в надстройку, где при жизни родителей находились их спальня и светёлка, а потом слышится оттуда неторопливый разговор. И казалось ему, что говорили двое – два хорошо знакомых женских голоса, услышать при жизни которые он никогда уже не ожидал.
Умом он понимал, что быть того не может, что ставни на окнах по-прежнему закрыты, а дверь наверх уже полгода, как никто не открывал, но любопытство гнало его туда, будто силой кто заставлял. Всё это вызывало беспричинный страх и тревогу, особенно ночью, когда ни с того, ни с сего срывался он в холодном поту и больше не мог уснуть. Тогда Филипп долго лежал, вспоминая встречу с Явдохой, прислушиваясь к каждому шороху, особенно к звукам из детской половины за стеной.
В одну из таких бессонных ночей он неожиданно услышал голос сына.
– Мама Таня, ты где? Я боюсь! Можно, я к тебе, мама Таня?
– Здесь я, на месте, возле тебя. Спи, мой дорогой, я рядом, ты в безопасности, ничего не бойся.