Чёрные остроносые сапожки на крепкой ноге. Толстая клетчатая плахта* поверх белоснежной сорочки с затканным шёлком подолом. Короткая праздничная свитка, отороченная собольим мехом, со складками на тонкой девичьей талии по фигуре. А ещё – две иссиня-чёрные, будто вороново крыло, тугие косы, выложенные короной на голове, прикрытые легкой прозрачной шалью, чёрные брови вразлет, губы цвета спелой вишни с темной каёмкой по краю и глаза!
«Откуда, Господи? Может, это сон? Как я не заметил?» – сердце Филиппа не выдержало – коротко всхлипнуло где-то под кадыком, и покатилось вниз, просто к ногам Татьяны, а сам бы он так и стоял бы столбом, если бы не услышал в затылок:
– Чего таращишься, словно молодой щенок? Слюни подбери. Прежде надо было думать, я тебе дело говорил, а сейчас в церковь пора – батюшка не любит, когда опаздывают на службу.
Яков с достоинством поздоровался с отцом Татьяны, помог сесть в бричку её матушке, а Филипп всё не сводил глаз с женщины, угадывая в её облике ночную чаровницу. Служба прошла, как на углях. Он то и дело оглядывался, не смотрит ли кто косо на свояченицу, готовый в любую минуту броситься на её защиту. Попрощавшись после заутрени и забрав с собою внука, родственники просто из храма уехали домой, а он, оставшись наедине с Татьяной, снова оцепенел. Зато Яков не зевал. По-прежнему хитро ухмыляясь, он взял на руки уснувшую Прасковью, подтолкнув заодно, будто невзначай, коленкой Филиппа к женщине, когда же и это не помогло, прошипел сердито:
– Чего застыл? Помогай!
Как ни странно, после возвращения из церкви Татьяна вернулась и к прежней своей сущности – серой и молчаливой неказистой няньки, стороннего в доме чужого человека. На Филиппа она, как и прежде, глаз не поднимала, обходилась в день парой-тройкой слов, да и то, кинутыми украдкой, исподволь. Ещё через несколько дней, вспоминая воскресную службу, он щипал себя за руку, не без основания опасаясь, не повредился ли случайно рассудком. А тут ещё Яков начал донимать, божьего дня не случалось, чтобы въедливо не напоминал или вроде на полном серьёзе не спрашивал:
– Что там с женитьбой, Филипп? Не передумал? Будем свататься к Дуне? Лошадей запрягать, едем в сваты, что скажешь?
Выдержав необходимую паузу, но не дождавшись ответа, Яков пускался в длинные пространные рассуждения.
– Глумится, измывается над тобой Татьяна, не может тебе Явдоху простить. И правильно делает – нечего слепым быть. Подумать только, у него дома дети накормлены-напоены, просто под боком ловкая молодица, а он на сторону ходит, в блуд. Ты на себя посмотри – глядеть противно, опустился, хуже некуда, вроде на паперти стоишь, голова неделями не мыта, а борода облезла, вылиняла, будто у пса шелудивого клочьями висит. Тьфу на тебя, Филипп, три раза, неужели действительно не замечаешь, в какую развалюху превратился? Совсем потерял человечье обличье, ещё немного и вши обсядут, если, конечно, не дай Бог, уже не завелись, – нарочито встревоженно передергивал Яков плечами и осенял себя размашистым крестом.
Сначала Филипп противился, пытался огрызаться, потом привык, стал делать вид, что ничего не слышит, а ещё через время и вовсе ощутил, что заболел, да так серьёзно занемог, что самому стало страшно. Всё чаще он просыпался посреди ночи от стука в дверь, выходил на улицу, но никого там не обнаружив, тоскливо бродил в окрестностях хутора до самой утренней зари. В иной раз ему казалось, что кто-то за ним следит, кто-то находится рядом, в трёх шагах, не далее. Тогда он застывал на время, опасливо прислушиваясь к зыбкой тишине, а потом снова срывался с места, громко взывая понять и простить. Однажды, когда Филипп совсем отчаялся, до него донеслось:
– Спеши не опоздать.
«Настя?» От неожиданности он остановился. Сторожко вглядываясь в темноту, обернулся на месте, затем растерянно прислонился к стене сарая. Казалось, было так тихо, что даже слышно, как вдоль хребта по желобку стекает холодный пот. Успокоившись немного, он оторвался от стены, ещё раз медленно огляделся по сторонам в поисках покойной жены – только она так говорила, больше никто другой, но рядом, как и прежде, не было никого. Читая про себя молитву, покружил ещё немного по двору, цепляясь напряженным взглядом за смутные тени и шарахаясь от собственного сбившегося дыхания и своих же собственных шагов, потом раздосадовано вернулся в дом.
Так прошёл без малого год. Точнее, не прошёл, а пролетел, как в горячке. Возможно, муки его продолжались бы и дальше, до тех самых пор, пока горькую не запил бы или не помешался умом, если б не подвернулся совершенно непредвиденный случай, начисто перевернувший всю его прежнюю жизнь. А началось всё обыденно – с посадки картофеля, и даже не в его хозяйстве, а у соседа по хутору.
Захар, земля которого примыкала к пашне Филиппа, находился к Филе в дальнем родстве, и при необходимости они выручали друг друга. А тут у соседа как раз приключилась напасть – картошку, что утром вчерашнего дня на дальнем участке в землю вкинули, за ночь дикие свиньи ровно по бороздам вырыли, все до единого клубни.