Стук в окно заставил Параску вздрогнуть, даже Игнат испуганно вскинулся, правда, не открывая глаз, тут же снова заснул. За первым ударом последовал ещё один, и ещё. «Кидают не камнями, снежками, наверное, чтобы стекло не разбить. Может, свои?» – отметила она и подошла к окну. Осторожно приподняла занавеску, всмотрелась в густую черноту – никакого движения. Надела свитку, сунула босые ноги в валенки и потихоньку, чтобы особо не шуметь, открыла дверь.
«Ры-ы-п», – заскрипели несмазанные петли, и тут же коротко: «Гуп!» Параске показалось, что прямо напротив дома, в аккурат возле бывшего коровника, кто-то коротко всхлипнул и упал. Она со всех ног кинулась на помощь, но в темноте споткнулась о лежащего на земле человека, а потом почувствовала, как чья-то пропахшая табаком рука закрывает ей рот. Ещё через мгновение, крепко прижатая к стене хлева, она даже дышать не могла.
– Совсем с ума сошла, куда тебя несёт? Чего тебе неймётся, голова пустая? Ночь на дворе, нет, чтобы спать спокойно, пока есть такая возможность, носишься по тёмным углам, сама себе вредишь, хочешь, чтобы Игнат остался круглым сиротой? – раздалось возле самого её уха.
Сердитое шипенье напугало Параску, но голос показался необычно знакомым – так разговаривал покойный голова сельсовета. «Неужели живой?» Она перестала вырываться. Рука, тисками сдавливающая её лицо, потихоньку разжалась.
– И что теперь с ним делать, не подскажешь? Отпущу – сдаст, а прикончить правов не имею. Собирайся, обратно на пересыльный поедешь, устал я тебя караулить. Домой мне пора, не обессудь. Да, может, найдёшь где, чем руки ему связать? – пнул ногой Иван застонавшего мужика. – Не хочу ремень снимать – Стеша точно не поймёт, если штаны потеряю.
«Ещё и шутит», – отметила с удивлением, потом метнулась в хлев в надежде, что остались висеть на крючке недоуздки, и не обманулась.
– Только попробуй закричать, так свяжу, что дышать перестанешь, – предупредил председатель пришедшего в себя незнакомца, на всякий случай привязывая его к растущему рядом ясеню.
Прасковья с удивлением наблюдала, как Иван низко наклонился, будто к чему-то принюхиваясь, сторожко прошёлся вдоль сарая, носком сапога поковырял в снегу, хмыкнул, после чего к ней обратился:
– Таки придётся тебе с дитём уезжать. Беги к Стефании, скажи, пусть лошадь запрягает – в комендатуру приблуду сдавать повезу, да и вас по назначению доставлю. По твою душу приходили, Параска, по твою и по душу Игната. Семён не оставит вас в покое, пока не уничтожит, видишь, чужого послал, своих уже не подставляет. Или… – Иван внимательно посмотрел на Прасковью. – Есть у меня подозрение, что на этом дело не закончится, что он – не один, так что надо спешить. Как бы нам потом не жалеть, если врасплох застанут.
И во второй раз Прасковья поверила председателю. Она бежала по ночным улицам, словно за ней гонятся собаки, бежала до тех пор, пока не почувствовала, что сердцу стало тесно. Прислонившись к изгороди, немного отдышалась и только тогда постучала в дом. Дверь открылась так быстро, будто её прихода ожидали заранее.
– Параска? – разочарованно протянула Стефания. – А…
– Иван просил коня запрягать, – не стала ждать расспросов Прасковья, и если раньше она ещё сомневалась, знает ли Стеша, где её супруг, то сейчас все сомнения исчезли.
Ещё через пару минут она погоняла лошадь в направлении своего дома. Погрузка заняла тоже ничего – Иван сначала перенес на сани сонного ребёнка, прихватив разом её мешок с вещами, затем надёжно привязал к саням непрошеного гостя. А Параска неторопливо обошла дом, по ходу поправляя занавески на окнах. Слёз не было. Будто перегорело что, сломалось до конца. Присела возле стола. Провела по нему ладонью, сметая невидимые крошки. Потом сняла со стены образ. «Пресвятая Богородице! Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши, не остави наедине с бедой, помоги встретить добрых людей на неведомой дороге», – взмолилась с надеждой.
На улице перекрестилась, низко поклонилась и тихонько прислонила за собою дверь. Впервые за долгое время в душе появилось ощущение, что жизнь её закрыла ещё одну страницу, будто батюшка после исповеди переворачивает листок святого писания, а ещё появилась уверенность, что в этой новой жизни найдётся место и для неё с сыном.
– За имущество не беспокойся – я в твою хату постояльцев пущу. Сама понимаешь, пока в доме люди живут – и дом живой, всё будет в целости-сохранности, никто без позволения гвоздя не тронет. Есть у меня на примете одна спокойная семья из погорельцев, с тремя детями. Они теперича у дальних родичей перебиваются. У тех своих, домашних, восемь душ, добавь пяток чужих – и вправду тесновато получается, – подтягивая упряжь, чтобы не дребезжала в дороге, на удивление невозмутимо размышлял председатель. – А сейчас нужно спешить – нюхом чую, что вскорости за нами придут, тем более, если этот упырь обратно в лес не вернётся.
Параске не надо было долго объяснять. Потерю дома она восприняла, будто так и надо, не противилась даже квартирантам – всё лучше, чем даром добру пропадать.