— Что? В смысле, вы решите? — нахмурился Вадим.
— А куда их? Давай сюда кроватки поставим, чтоб веселее было, — с раздражением фыркнула Мила. — Их заберёт кто-то из нашей семьи, они будут жить с нами.
Ещё недавно Вадим бы с облегчением вздохнул, одной головной болью меньше, но сейчас, когда женщина, которая была ему чужая, собиралась забрать у него то, что принадлежало ему по праву отцовства, всё внутри него загорелось от мысли о потере.
— Они будут жить там, где живут их родители, — твёрдо сказал он.
— Ты здесь, она здесь, — усмехнулась Мила. — На нянек детей кинешь? На чужих людей? Катя бы тебе в лицо плюнула, если б могла!
— Так вы за неё можете отлично справиться! — сжал зубы Вадим.
— Кто будет за ними ухаживать?
— Я.
— Что? — вытаращила глаза Мила. — Ты? Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Ты не сможешь!
— Почему? Потому что я мужчина?
— Потому что это тяжело. Я родила двойню, и я знаю, что это такое. Когда я их в первый день из роддома принесла, я ревела до ночи, не знала, что делать. Если бы не моя мама, не мама Вити, не он, не наши родственники, не знаю, что бы я делала. Одна орёт, вторая подхватывает, бесконечные пелёнки, кормления, гуляния, купания. Я чуть с ума не сошла!
— Вот последнее это сомнительное утверждение, — не удержался Вадим.
Мила посмотрела на него, как на врага народа и её рот открылся, чтобы сказать пару ласковых, но потом она на секунду задумалась и сказала:
— Ну да, с тех пор я такая. И ты таким будешь, вот я и предупреждаю.
Диван под ними сотрясся от хохота людей, сидящих на нём. Этот смех был как глоток свежего воздуха в душной палате. Насмеявшись, Мила покачала головой, глядя на решительного мужчину рядом с собой.
— Ты имена-то им выбрал?
— Нет. Вся ночь впереди, завтра поеду делать свидетельства. Потом нужно купить всё по списку от Кати, послезавтра их заберу.
— Со списком можешь не париться, отдай Саше с Ульяной, я им позвоню, они всё сделают. Я напишу всем нашим, они тебе помогут. Тебе нужно будет многому научиться. Там одно и то же каждый день, двадцать четыре на семь. Справишься. Мы поможем, если что.
Когда Вадим вышел из палаты, ему стало легко и спокойно, впервые его посетило чувство, что все Громовы встали за его спиной. Они его прикроют, если он вдруг начнёт лажать.
Ему начало казаться, что так будет всегда, её состояние это насовсем, он гнал от себя эти мысли, но человек ко всему привыкает и он привык. К тому, что он один на один с младенцами, он отец на полный рабочий день, что Катя лежит здесь и спит, что её мама всегда рядом, а он ненадолго, раз в день.
— Я плохая мать!
К их разговорам с Милой на диванчике в палате у Кати он тоже начал привыкать. В основном, она говорила о дочери, рассказывала что-то из детства, мало про взрослую жизнь, они иногда смеялись, но этого становилось всё меньше. За три недели, что Катя провела здесь, шансы, что она проснётся таяли с каждым днём. И в этот вечер, кажется, её мама начала сдаваться и призналась в страшном грехе.
— Я плохая мать! — повторила Мила. — Из-за этого я потеряла одну дочь, потом вторую.
— Вы её не теряли, она всё ещё здесь, — возразил Вадим, не веря самому себе.
— Нет, я потеряла её тогда, упустила, и она так меня и не простила.
Невидящим взглядом Мила уставилась в пустоту и сказал вслух то, что так и не смогла сказать никому.
— Я не досмотрела за Кариной, и её потеряла. Она всегда была, как в попу ужаленная, лазила с братьями по стройкам, убегала куда-то, а Катя за ней. Я вечно их обеих искала по улице, по соседям, по бабушкам, везде! Я так боялась что с ними что-то случится, извечный страх матери за ребёнка. Саша был идеальный сынок, с ним никогда не было проблем, как и с Катей. А Карина, она была проблемной. Я так про неё думала, а на самом деле это я была плохая мать, не смогла найти подход к дочери, которая была со сложным характером, как я думала. У неё был не сложный характер, просто он у неё был. Как у меня. Вот почему с ней было так сложно.
Мила закрыла лицо ладонями, пряча выступившие слёзы на глазах, она успокоилась также быстро, как делала Катя, будто по щелчку.
— Это страшно, Вадим, похоронить своего ребёнка, это хуже смерти! Я тогда будто выпала из жизни, год или чуть больше. Всё было как во сне, почти ничего не помню. Но Катя запомнила, я точно знаю, она меня ненавидит за то время, когда я её бросила. Их всех бросила, а потом, когда очнулась, на меня смотрела какая-то чужая девочка, не Катя, нет. Будто взрослая женщина.
Вадим осторожно перевёл взгляд с Карины, которая смирно лежала на койке, на её маму. Что это она имеет ввиду?
— Она меня так и не простила, что я их бросила. Катя стала меняться, озлобилась, бунтовала, дралась, мы списывали всё на подростковый возраст. При этом она была какой-то собранной что ли? Не пропускала занятия по танцам, стала ходить на дзюдо, в учёбу ударилась, и стала меня так сильно раздражать. Да, именно раздражать.
— Чем?
