– Неужто злыдень этот все учинил? – спросила консьерж. – Ох-ох-хонюшки, а с виду такой приличный человек…
Я ничего не ответил. Но кикимору это не остановило, и она продолжила озвучивать свои предположения:
– А может любовь окаянная… Из-за нее и не такую ошибку совершишь… Лишить себя самого ценного – на то какая причина требуется… не иначе как очень весомая.
Окровавленное лезвие лежало на кафельном полу возле ванной, прямо под раскрытой ладонью. Если кто-то и сымитировал самоубийство, то сделал это очень искусно, соблюдя все законы физики. Впрочем, о чем это я. Нашего психолога навестила нежить, а не просто маньяк в человеческом обличье. А значит, ему ничего не стоило заставить её вскрыть себе вены.
– Вызывайте полицию, – сказал я кикиморе и, немного подумав, добавил: – И не забудьте звякнуть в Нечисть.
Старушка заметно скривилась. Но спорить не стала.
Я дождался, пока ее оханье не переместится на лестничную клетку, и быстро прошел в комнату. У меня было минут десять, не больше. А затем участливая консьерж вернется и будет вместе со мной дожидаться представителей закона.
Не страшась оставить отпечатки пальцев, я начал шуровать по ящикам и полочкам. Почтальон ждал меня. А значит, должен был оставить подсказку. Иначе лошадь, на которую он поставил, вряд ли займет нужную ему позицию.
Мне хватило пяти минут, чтобы понять, что мои потуги бессмысленны. Ни единой зацепки способной помочь двинутся дальше в расследование. Или я опять не там ищу?
Мой взгляд скользнул по журнальному столику, на котором одиноко лежала шариковая ручка. А бумага, исписанная убористым ровным почерком, словно играя в прятки, выглядывала из-под деревянной ножки. Не веря своим глазам, я поднял листок и с жадностью принялся читать предсмертную записку, которая, как оказалось, предназначалась именно мне.