Бросает взгляд на мои пальцы, после переводит его на лицо. Снова дуэль. Алых и моих. Как тогда, в самую первую встречу, когда я только попал в этот проклятый богом город. Кажется, вечность прошла.
- Твои глаза будут такими же дерзкими, если я отсеку тебе руку?
Проигнорировав и эту реплику, просто смотрю на него в упор. Не отводя глаз. Глаза в глаза. Разглядываю его радужки и расширившиеся в темноте зрачки.
Было холодно - стремительно становится жарко. Неужели это воздух так прогрелся? Да и дыхание. Опаляет пересушенные, растрескавшиеся губы.
- Ты не каратель и не игрок… Тогда кто ты?
Отвечает мне в тон, тоже вопросом на вопрос:
- Не желаешь играть по правилам?
Забавно даже, - забавно, во что вытекает эта абсурдная «игра».
- Кто ты?
- Так и жаждешь быть наказанным?
Прижимаюсь к сетке вплотную, и кажется, у меня вполне реально едет крыша. От усталости, напряжения и чертовой Тошимы. Все проклятый город виноват.
Проклятый город, чертов король, из-за которого я оказался в этой дыре, чертова «Игура»… Погодите-ка. Догадка проста, как теннисный мячик, и очевидна, как сама очевидность. Как я раньше не додумался?
- Кто ты, Шики? Неужто и есть Король? Иль Ре? - последнее слово чуть громче, чем остальные.
Внимательно слежу, но он не меняется в лице: ни единой эмоции. Прижимаюсь к сетке так, что та со скрежетом продавливается вперед, а он, наоборот, отступает назад, разворачивается, и я, запоздало догадавшись, за один прыжок оказываюсь у стола. Вжимаюсь в него за считанные секунды до того, как дверь с жутким скрежетом врежется в стену. Кошусь на так и оставшийся висеть на креплениях замок и дыру от этого самого вырванного крепежа на створке.
Врезается в стену еще раз и, жалобно скрипнув, затихает.
Перешагивает через порог и, смерив меня взглядом из-под упавших на лицо растрепанных прядок, все же отвечает с долей какой-то странной иронии в голосе:
- Может, и так. Не узнаешь наверняка, пока не распахнешь двери Колизея.
Делает шаг вперед, еще один - совершенно бесшумно на этот раз. А мне больше некуда пятиться: за спиной - придвинутый к стене стол; по бокам - стеллажи с рядами коробок и банок.
А сердце все никак не желает успокоиться и перейти на мерный стук. О нет, в голову уже стукнуло.
«Ва-банк» это, кажется, называется? Плевать, будь что будет, и умирать не так жалко, когда последнее словно - не постыдная мольба.
Между нами полметра, а может, меньше. Смотрю на его ноги.
Проговариваю медленно, стараясь поотчетливее:
- Тогда, может, я и тебе смогу задницу надрать?
Рывок вперед - и звон сброшенных со стола склянок. Тут же глухой отзвук, с которым катана упала на пыльный пол.
Заперт меж его рук, прогибаюсь в спине, пальцами впившись в чужие запястья.
Фиксирую, вроде бы удерживаю, но прекрасно понимаю, насколько смехотворны мои попытки; понимаю, вспоминая нашу последнюю встречу.
«Псина должна знать свое место и скулить»? Черта с два, ублюдок.
Закусываю губу и снова смотрю прямо перед собой, в его глаза. И словно прочитав мои мысли, словно впиваясь демоническими глазами в мелькающие картинки, тем же, что и пару дней назад, размеренным шепотом произносит:
- Я затолкаю эти слова назад в твою глотку.
Движение ресниц, опускает взгляд, и уголок его рта ползет вверх, почти единственным движением, одной линией превращая равнодушную маску в гримасу.
- Ты нарушил правила…
Не даю договорить, ибо знаю, что будет дальше. Чувствую кожей, чувствую так отчетливо, что ломит кости.
И в висках гулко долбит отбойным молотком непостижимая смесь десятка чувств.
Моргаю и тут же решаюсь. Решаюсь «наказать» себя сам, потянуться вниз и отхватить кусок этого «наказания» до того, как оно приобретет другие формы. Отхватить и, впившись зубами, не отпускать, смакуя вкус чужой крови: соленой, щедро выступающей каплями на прокушенной губе, которую я продолжаю терзать, крепко зажмурившись, которую я посасываю, облизывая языком и втягивая в рот.
Вспышка тупой боли, когда чужие пальцы с силой сжимаются на бедрах, а после - звон опрокинутых пробирок и терпкий запах реактивов, когда подхватывает меня и усаживает на стол.
Ладони тут же перебираются на поясницу и под футболку, гладкий латекс холодит кожу, скользя по позвоночнику вверх, задерживаясь на ребрах.
Я был первый, - первый, кто сделал это, но инициатива тут же перехвачена, а сопротивление подавлено. Теперь он кусает, языком толкается мне в рот и, соприкоснувшись с моим, делится все тем же металлическим привкусом.
Но уже не разобрать, чья она, эта алая жидкость, чей вкус мутит мне разум.
Больно, насколько же больно… Агония. И оттого все настолько острое, что никакой чили не сравнится.
Цепляется за воротник футболки пальцами и, дернув вниз, рвет его, чтобы пройтись по ключице и сжать пятерней горло. Мертвой хваткой, как тогда, на улицах Тошимы.
Снова мучает, но на этот раз не унизительный шепот, а горячий язык дополнением.
«Просто прикончи…»
Ладонь быстро находит его затылок, пальцы зарываются в прядки и с силой тянут назад. Делюсь своей мукой.
