Выдыхаю и некоторое время раздумываю, наблюдая за тем, как медленно растворяется облачко белого пара.
Замерз настолько, что, кажется, хуже уже быть не может. Да и терять особо нечего.
Толкаю створку плечом, и взгляд натыкается на плотную, после рыхлого сумрака улицы, тьму. Кажется едва ли не материей, ощутимо упругой.
Выдыхаю еще раз и делаю первый шаг, подошвой кроссовок нащупывая ступеньки.
Дверь за спиной, помедлив, закрывается, хлопает под жалобный визг проржавевших петель.
Еще шаг.
Хуже быть не может?
Или может?
***
Внизу светло, но светло ровно настолько, насколько единственная лампочка под потолком может разогнать тьму.
Часто мигает, будто вздрагивает, и я как никогда ясно представляю, что вот-вот брызнет осколками, разлетится, усеяв останками пол, проиграет темному подвалу.
Не выдержит давления на хрупкие грани.
Не выдержит… как Кеске не выдержал.
Передергивает.
Заставляю себя не думать.
Оглядываюсь, предпочитая держаться у лестницы.
Внизу несоизмеримо теплее, холодному ветру не пробиться, не ужалить меня здесь.
Хорошо…
Освещение позволяет разглядеть кусок барной стойки и ровные ряды разнокалиберных бутылок на стеллажах.
Пара опрокинутых высоких стульев, разломанный стол в углу, еще один - у противоположной стены. Осторожно ступаю вперед, но хруст разбитого стекла дублирует каждый шаг.
Запах пыли щекочет ноздри, свербит в глотке и щиплет глаза.
Ставший таким привычным запах запустения, одиночества и еще чего-то, - чего-то, чему созвучна безнадежность.
Сглатываю.
Прищурившись, вглядываюсь в очертания дальней стены, улавливаю еще пару разломанных стульев, нечто похожее на грифельную доску и две алые, горящие, словно угольки от непотушенной сигареты, точки.
Узнавание скальпельно-острой вспышкой, острой, словно… грань катаны.
Той самой катаны, которой были срезаны замки.
Моментально жарко, россыпью битого стекла под кожей, жгучей вспышкой адреналина, которая, прокатившись по телу, забирает боль, вытягивает ее из мышц.
Криво усмехаюсь и замираю. Замираю, чтобы осторожно, попятившись, завести руку за спину и как можно тише сжать рукоять ножа, покоящегося в ножнах.
С негромким скрипом выходит.
Единственный звук, резанувший по абсолютной тишине.
Следом усмешка.
И словно землей уши забило. Кладбищенской землей.
Отступаю назад. Слишком тепло, воздух горячий.
Хрустит стекло, лампочка мигает прямо над головой - кажется, печет макушку.
Моргаю.
Скрип кожи, словно кто-то, привалившись к стене, оторвался от опоры и сделал шаг в мою сторону.
Так и есть, верно?
Во рту сухо… Помню его губы. И боль, которую они способны подарить.
Выдергиваю лезвие из ножен и, согнув руку в локте, выставляю перед собой.
И именно это становится первой ошибкой.
Неверно, Акира, неверно… Первой было - сунуться в подвал.
Всего одно смазанное движение, пальцы, удобнее перехватившие рукоять, и обрушившаяся сверху боль.
Об этом я думаю, уже задыхаясь, выронив чертов нож и пальцами обеих рук впившись в его запястье, конвульсивно впившись, пытаясь немного разжать хватку, урвать воздуха.
Пытаясь, но с трудом понимая, как быстро все произошло.
Насмешливые алые радужки перед глазами, прищуренные, излучающие сарказм.
Мокрые слипшиеся прядки. Кое-как перевожу взгляд вправо, на затянутое в черный латекс плечо, и вижу на нем тоже дождевые капли.
Отчего-то расползающиеся на алые кляксы капли. Воздуха… Всего. Глоток. Воздуха.
Наваливается на меня, вжимает в пыльную стену, стискивает горло так, что меня вот-вот выключит, и… разжимает хватку.
Разворачивается и отходит. Вижу спину и то, что в его руках нет катаны.
Узнал меня.
Еще бы не узнал.
Едва не стекаю на пол, подкосившиеся ноги все же удерживают меня, не дают позорно плюхнуться на задницу.
Хватаюсь за шею и стараюсь перекрыть, загнать назад в глотку приступ кашля.
Гремит чем-то на стеллаже за стойкой, огибает ее снова и, привалившись к ней, наблюдает за мной уже с бутылью из темного стекла в руке.
Обтирает горлышко перчаткой и, открутив пробку, делает глоток.
Даже не морщится.
Тоже мокрый, с той только разницей, что капли на его одежде замирают на поверхности, а не вгрызаются в материю, противно налипая на кожу.
Алкогольные пары смешиваются с запахом застарелой грязи, разбавляют его.
- Я велел не попадаться мне на глаза.
Кривлюсь.
- Заведи себе псину, я не шавка.
Реплика приходится аккурат на момент нового глотка, и поэтому он только вскидывает брови, а, проглотив, языком собирает оставшиеся на губах капли.
Вот бы тоже промочить горло.
- Ошибаешься, именно шавка. Мокрая жалкая шавка.
- А ты сам? Разве не мокрый?
Пожимает плечами и, отставив бутылку в сторону, ладонью ерошит волосы, отводит назад налипшие на скулы прядки.
Наблюдаю со странной смесью любопытства и, пожалуй, толики опасения. Страха отчего-то нет, отчего-то мне не кажется, что, допив, он вырвет мне кадык и бросит истекать кровью.
Нет, уверен, что нет.
Но уточнить никогда не будет лишним:
- Не убьешь меня.
- Откуда столько уверенности в голосе?
