Вот что я пел. Вслух. В витрине нового бара висело объявление: «Ищем обезьяну», и я на полчаса затянул песню про пропавшую обезьяну. Моя первая композиция, между прочим. Я прямо как Брик! Жизнерадостная версия Брик:
Но нужно было ехать к папе. И почему только все происходит одновременно? Не знаешь, что тебя ждет сначала: поцелуй на дюне или рыдания у могилы. Даже в больничном коридоре я все еще прижимал к губам пальцы.
Еще я думал о маме. Однажды, когда она уже болела и знала, что умрет, она сказала:
– Я будто на каникулах. За границей. Как будто меня окружает все новое, как будто я все вижу впервые. Самые обыкновенные вещи кажутся особенными. Ложка. Газета. При этом я знаю, что скоро придется возвращаться домой.
Она имела в виду – умереть.
– Поэтому я должна внимательно все рассмотреть, – сказала она, – ведь потом уже не получится. Пожалуй, это самое прекрасное время в моей жизни.
«Самое прекрасное время в моей жизни». Так сказала мама. Моя мама! Зная, что умирает. Я ужасно ею горжусь.
Когда видишь море и знаешь, что, если закрыть глаза, больше никогда его не увидишь, то постараешься не закрывать их как можно дольше. Это можно понять. Будешь смотреть, даже если на тебя надвигается цунами. И когда влюбляешься – то же самое. Все кажется новым. Ты эти вещи видел уже тысячу раз, но сейчас впервые видишь их вместе с кем-то. Если смотришь двумя парами глаз, все кажется вдвойне прекраснее.
…Зайдя в папину палату, я перепугался до смерти. Кровать была пуста. Кто знает, что могло произойти? Да что угодно! Но тут я увидел, что трубочки капельницы и проводочки от монитора тянутся через окно на улицу, а из-под окна поднимается плотный столб дыма. Папа сидел на улице. В траве. Я спросил, как у него дела. Он не ответил. Потушив сигарету, он с моей помощью залез обратно и плюхнулся на кровать. Доска для заметок была пуста, если не считать моей медали.
Я вытащил банку из пакета и поставил на ночной столик. Внутри остались только листья: гусеницы расползлись по пакету. На дне лежала крышка от банки, в которой Пел проткнула дырки. Я принялся ловить гусениц и засовывать обратно в банку.
– Это тебе от Пел, – объяснил я. – Она говорит, если они начнут окукливаться, ты поправишься.
– А если не начнут?
– Тогда ты станешь бабочкой.
– Удачный исход, как ни крути.
Он очень старался улыбаться. Жуткое зрелище. Для улыбок он был слишком слаб.
Папа спросил, как дела дома.
– Хорошо, – ответил я. – Только эти девчонки…
Но об этом он слушать не хотел. Он хотел знать про временного управляющего. И тогда я сделал то, чего ждала от меня Либби. Я начал врать.
– Все идет прекрасно. Йохан очень симпатичный. Я ему вчера и сегодня, конечно, все объяснил, показал, где что, но теперь все идет как по маслу. Постояльцы от него в восторге. Все в порядке, честное слово. Но нам пришлось подождать его несколько часов, и тогда мы делали все сами. Пел работала на баре, ты бы ее видел! – Я хотел отвлечь папу, чтобы он не думал о делах. – Она поставила ящик на скейтборд, чтобы до всего доставать. Носилась на нем туда-сюда. И пробовала вернуть к жизни дохлого кролика. Волшебными заклинаниями. Прямо на барной стойке. Видел бы ты лица…
Папа не слушал. Я поймал последнюю гусеницу, засунул в банку и закрутил крышку. Папа взял меня за руку.
– Прости, – сказал я. – Как все прошло? Тебе вставили стент?
Он не смотрел на меня, а рассматривал потолок.
– Я прогнил намного больше, чем думал, – ответил он. – Меня отправляют в другую больницу, специализирующуюся на кардиохирургии. Там они меня подлатают, и я буду как новенький. Шунтирование, протезирование, или как там это называется. А где девочки?
Я ответил, что они еще в школе, и даже взглянул на часы при этом. Вот как бесстыдно я врал.
– Послушай, – сказал папа. – Если что пойдет не так…
– Как это «не так»?
– А вот так.
– Они же тебя вылечат!
– Да, конечно, ничего страшного не происходит. Но если что… Тогда вы должны все продать.
– Но это же твой отель! И мамин! Как мы можем его продать? Это самое красивое место на земле! Не хочу я его продавать. Правда не хочу!
Я чуть не разревелся. Мне показалось, папа точно знает, что что-то пойдет не так. Что он умрет. Таким я его еще никогда не видел. Он откровенно боялся: его страх заполнял все палату, и для моего там уже не оставалось места. Мой страх ждал в коридоре.
Можно думать о вещах, которых не понимаешь, и ничего странного в таких мыслях нет. Но вот эта мысль, по-моему, совершенно безумная. Я подумал: кажется, будто папа – мой сын, а я – его отец. И после этого я растерялся. Мир встал вверх тормашками. Вот если бы я сам лежал в постели, а он сидел с краю, мы бы оба знали, что делать.
– У меня есть идея получше, – вдруг сказал папа.
Он заглянул мне прямо в глаза и улыбнулся. Своей прежней улыбкой.
