Мы с Либби молчали. Его смех звучал, как вода, которая, булькая, убегает из ванны. Медленно, потому что сток засорился. Или как перерезанное горло. Ну, в общем, понятно. Он открыл шкаф и обследовал содержимое.
– Господин Гусь все записывает, – отстраненно сказала Либби. Это означало, что ее разрывало от ярости. – Он собирается все продать. Папа задолжал дюжине человек. Семь тысяч евро.
– Семь тысяч?!
Либби кивнула.
Гусь пошарил в шкафу, вытащил несколько браслетов и цепочку и покрутил их в руках.
– Это мамины, – сказала Либби.
– Украшения, – пробормотал Гусь, сделал очередную запись и дружелюбно взглянул на Либби.
– Семь тысяч тут наберется, не беспокойтесь.
И тут… он снял с подставки мамин парик! И понюхал его! Честное слово! Либби удалось только присвистнуть: у нее свело горло от злости.
– Его носила мама, – выговорила она, – когда болела.
Я услышал ее голос, увидел, как этот тип зарылся носом в мамин парик, схватил подставку и точно бы расколол ему череп, если бы Либби не удержала меня, крепко обхватив сзади.
– Парик из настоящих волос, – сказал Гусь.
Я попытался вырваться, но Либби оказалась сильней, чем я думал. Я закричал:
– Этот парик – папин подарок маме. На ее последний день рожденья!
Гусь улыбнулся и подмигнул мне. Иногда по улыбающейся физиономии нужно жарить из огнемета. А по подмигивающей – всегда.
– Подставка для парика, – сказал он. – Учтено и записано. Можешь вернуть на место.
И я подчинился. Меня парализовало. Я и не подозревал, что на свете есть такие люди. Что можно так себя вести.
Гусь направился к двери.
– Семь тысяч евро – разве это деньги? – крикнул я ему вдогонку.
– Если они у тебя есть, то не деньги, – ответил он. – А если нет – целое состояние. Даю вам двенадцать дней. Не заплатите – опечатаю отель и все распродам. Двадцать пятого в субботу, в двадцать четыре часа. И ни минутой позже!
И ушел.
Либби не выдержала:
– Я не могу быть и за маму, и за папу, и за сторожа!
Про папу я решил пока умолчать. Я заверил ее, что у нее все отлично получается. Что она замечательная и другой нам не надо. В тот момент я говорил от чистого сердца. Либби тихонько заплакала. Я растерялся и принялся гладить ее по руке.
– И еще, – сказал я, – твоя худоба очень тебе идет.
Либби сбросила мою руку со своей и закричала:
– Что еще за дебильное замечание?!
Я всегда говорю, что в последний раз плакал, когда узнал, что мама умрет. Но это неправда. Тогда я тоже плакал, но вот когда мама уже облысела из-за химиотерапии, я прорыдал целую ночь. Рыдал я не потому, что у мамы выпали волосы: это было логично, она нас предупреждала, к тому же мы думали, что химия поможет, так что облысение было хорошим знаком. Но тут мама вдруг надела этот парик. Его ей купил папа. Когда она его надела, я увидел, что она уже не поправится. Увидел, насколько она больна. И улыбалась она в этом парике странно. Наверное, чтобы поблагодарить папу. Вот тогда-то я и проплакал почти всю ночь, а мама меня утешала. Без парика. До тех пор, пока мы не стали давиться от смеха. Вообще-то это скорее папин парик, не мамин.
– Нам пришло уведомление гугла! – крикнула Брик снизу.
Ее голос эхом разнесся по пустому отелю. Так мне показалось. Может, я преувеличиваю, но мне и вправду почудилось эхо. Не слышно было смеха постояльцев, позвякивания вилок, не хлопали двери номеров, и в этой тишине эхом прокатился голос Брик. Она стояла у компьютера и показывала на монитор:
Брик щелкнула по нему мышкой: на экране появился текст из интернет-газеты «Бутылочная почта». Либби оттолкнула Брик и начала читать:
– Вот это мне нравится! – воскликнула Пел.
Ее никто не поддержал.
– Про меня написали в интернете! – ликовала Пел.
Если бы кто-то, чтобы ей насолить, написал, что Пел – самая занудная, уродливая и бестолковая девочка на свете, она бы все равно рассмеялась.
Под статьей красовалась фотография отеля с прилепленной в фотошопе вывеской «Большая лажа». У входа лицом к отелю стояли рука об руку Либби, Брик и Пел.
Либби закрыла вкладку.
