Это было не очень-то вежливо, но причин быть вежливым я не видел. Не вижу. Я обернулся посмотреть на реакцию Либби, но реакции не последовало. Либби задрала голову к окну Брик и прокричала:
– Брик, выбирайся уже из своего логова!
И тут я снова вспомнил о Брик и о том, что она сказала. Что мама хотела только дочерей.
Она врет, знаю, я ведь помню, как мама меня обожала, но эти слова не выходят у меня из головы. А что если это все-таки правда, и мама действительно хотела трех девочек и жалела о том, что я получился мальчиком? В этом ведь не признаешься! О таком молчат до конца жизни, потому что понимают, как ужасно это услышать. Такое уносят с собой в могилу. Может, папа хотел четырех мальчиков? А может, даже одиннадцать. Или тринадцать – двое для скамейки запасных. Но этого он никогда не говорил и никогда не скажет, сколько бы ни прожил.
Вот Брик могла бы признаться: ей жаль, что я получился мальчиком. Это ничего. Она считает, что жизнь – отстой и что ее сиськи – отстой, потому что их у нее нет, вот ей и хочется, чтобы остальные тоже так считали. Ей бы к психиатру. Но психи к психиатру не ходят, они, свихнувшись, считают себя единственными нормальными людьми в мире – как те, кто едет по встречной, считают, что они одни движутся в правильную сторону.
По пути в школу я еще не знал, какое потрясающее утро ждет меня с Изабель, и думал: не было бы на свете девчонок – и не было бы никаких проблем. И детей не было бы. То есть и тебя самого тоже. Интересно, а слонам такие мысли в голову приходят?
На перемене я болтался один на велосипедной стоянке – неохота было ни с кем разговаривать. Остальные кучковались тут и там во дворе, а пара девчонок устроили что-то вроде показа мод. Они ходили туда-сюда, покачивая бедрами, и ужасно веселились. Изабель тоже в этом участвовала. Я заметил, что она изредка посматривает на меня, вполне доброжелательно, и мне даже показалось, что она мне помахала, держа руку у бедра, как стреляют ковбои, но подходить к ней мне не хотелось. Вернее, хотелось, но я снова трусил. По крайней мере, подойти к ней у всех на глазах я не решался. Да и если б она была одна, тоже вряд ли решился бы. Все из-за румянца этого. Вести разговор я могу вполне нормально, и обычно все идет хорошо. Но когда стоишь перед такой девчонкой, то язык будто мылом намылен: слова соскальзывают с него еще до того, как успеваешь подумать. За одной щекой держишь кучу чепухи, за другой – еще большую кучу чепухи, и когда открываешь рот, все вываливается наружу. Как хомячковая рвота. А потом еще надеешься, что такая девочка захочет с тобой встречаться. Но шанса у тебя ни малейшего, потому что девчонки хотят встречаться со старшеклассниками. Те никогда не краснеют и хотят того же, что и сами девчонки.
