Изабель изо всех сил, до хруста, сжала мне руку. Она стащила меня со стула и впечатала мне в щеку здоровущий поцелуй. Серьезно, здоровущий. Завтра придется в челюстно-лицевую хирургию обратиться. Ну и пусть. Я был так рад! Ужасно рад! Я мог думать только об «Аяксе». Об их обалденной футболке, об «Арене», о Ван Бастене и Кройфе, об Академии[4]. И еще я думал о папе.
Я даже не заметил, как опять заиграла музыка, и только через минуту до меня дошло, что я уже отплясываю с Изабель.
Она то и дело вскрикивала:
– Косси! Косси!
А я отзывался:
– «Аякс»! «Аякс»! «Аякс»!
И все подходили ко мне – похлопать по спине, толкнуть в плечо, показать большой палец. А Ричард обнял меня, слегка приподнял и сказал:
– Увидимся в сборной Нидерландов!
Он подтолкнул меня к Изабель, она поймала меня, и мы стали снова прыгать и смеяться. Мы хохотали как сумасшедшие. Просто от счастья.
– And now for something completely different![5] – объявил диджей. – Эта песня – для всех, кто хочет показать своей любимой или любимому силу своих чувств.
И поставил какой-то сопливый медляк.
Меня еще никогда так не трясло. Я не мог понять, куда девать руки. Кажется, я заложил их за спину. Как конькобежец. Изабель положила мои руки себе на талию и начала потихоньку двигаться. Покачивать бедрами. Вместо того чтобы двигаться вместе с ней, я переминался на месте, из-за этого ее живот все время терся о мой. И тут… не буду тянуть, скажу прямым текстом: у меня случился стояк. Хорошо еще, брюки не порвались. Мне стало так противно! Оттого что это произошло именно с ней, с Изабель! И я точно знал, что все это заметили, а Изабель почувствовала.
Ричард крикнул:
– Ну что, Косси, все пучком?
Ясно же, все видели. Я оттопырил зад. Наверняка это выглядело странно, будто я не танцевал с Изабель, а пытался – ну не знаю – вытащить ее из колодца. Мне хотелось оказаться далеко-далеко, как можно дальше от Изабель, на Северном полюсе или по грудь в холодной морской воде. Я вытащил из кармана подставку для пива – вроде как отодвинулся специально для этого. Глаза Изабель были закрыты. Она погладила меня по шее и провела ладонью по волосам, по застывшему гелю.
– Приятно, – сказала она, – все равно что пальцы в круассан засунуть.
Но мне было не смешно, совсем не смешно. Держа подставку для пива у нее за спиной, я начал декламировать:
– Хотел бы я, чтоб ад на свете был…
– Не надо разговаривать, – сказала Изабель.
– А чего ты хочешь?
– Ты не должен спрашивать, чего я хочу, ты должен это почувствовать. Иначе неромантично получается.
Ее глаза по прежнему были закрыты, а теперь она еще и приоткрыла рот. Так красиво! Но ее губ я боялся – я ведь понимал, чего она хочет. Я тоже этого хотел, но не решался. Трус несчастный!
Изабель слегка наклонила голову, ее рот все приближался к моему, она провела языком по губам.
Танцуя (если это можно так назвать), мы приблизились к столу с шампанским и едой. Рядом оказалась тарелка с кубиками сыра, наколотыми на зубочистки с флажками нашего клуба. Я взял такой кубик и положил его в рот Изабель. Думал: тот, кто жует, не может целоваться. Но от волнения я втолкнул его слишком быстро. И слишком сильно. Я воткнул зубочистку ей в нёбо! И притом глубоко. А-а-а-а-а-а-а! Я прямо сам почувствовал зверскую боль.
– Прости, прости, прости!
Изабель вытащила зубочистку изо рта, выплюнула сыр на пол и провела пальцем по языку. Кровь. Кажется, она едва не потеряла сознание, потому что пошатнулась, наткнулась на стол и упала на пол. Кубок опрокинулся, и шампанское вылилось прямо на нее. Оно стекало по ее волосам, по лицу, по платью. Так она и сидела на полу, промокшая до нитки.
