Феликс посмотрел на стихотворение на подставке и засунул его в карман. Значит, он им доволен. Иначе выбросил бы в корзину – та стояла рядом.
– Ну колись уже, – попросил я. – Ты ничего не делаешь, сидишь тут, подставки для пива переводишь, обещаешь, что уйдешь в море, когда кончатся деньги, – и больше ничего. А Либби в тебя по уши втрескалась!
– Ты серьезно? – изумился Феликс.
Я выловил из корзины пару подставок.
– Это все барахло! – воскликнул Феликс.
Он вырвал подставки у меня из рук, а я тогда выхватил парочку из его кармана. Отступил на шаг и прочитал:
Так вот, значит, как ему это удается! Говоришь обычные слова – пиво, бутерброд, кофеек, – а красивые записываешь. Записываешь и загадочно всматриваешься в даль. В море. Будто вылавливаешь красивые слова из волн, а обычные подбираешь со стойки. Подозреваю, что Феликс разрешает Либби читать свои стихи. А может, наоборот, запрещает. Это, пожалуй, еще хитрее. Так ей самой приходится выдумывать, что он там пишет, и стихи кажутся еще притягательнее.
– Отдай, пожалуйста, – попросил Феликс.
– В обмен на это.
Я отдал ему все подставки, кроме той, где было про ад.
Феликс вытащил из корзины еще одну подставку.
– Тогда возьми и эту.
На ней было всего две строчки:
– Нет, – покачал я головой. – Можно подумать, это Валпют сочинил.
Я положил подставку на место, но Феликс и не заметил. Он смотрел в окно, на Либби. Казалось, будто в его глазах взошло солнце. Клянусь! Я сам видел. И в ту же секунду Либби обернулась. И посмотрела на Феликса. Она почувствовала его взгляд. Вот так, я хочу, чтобы и у меня было вот так.
За последние два дня столько всего произошло, что я каждый вечер валился в постель, как мешок костей, и не успевал вести свой катушечный дневник. Вот сегодня специально встал пораньше. Глупо, конечно, лучше б выспался как следует. Но Валпют был прав. Не насчет мачо-самцов, а насчет вещей, о которых хочется кричать с крыш, но никто не должен о них знать. Это становится навязчивой привычкой – рассказывать, что произошло. И это полезно. Если думать молча, события просто прокручиваются у тебя в голове. Картинка за картинкой. Вот Изабель натыкается на стол, вот она в гневе уезжает на велосипеде. Будто карусель. Одни и те же картинки, под одну и ту же музыку мелькают и мелькают у тебя перед глазами. Ты даже не думаешь, а просто пересматриваешь случившееся. Думать начинаешь только когда рассказываешь об этом. Только тогда. Приходится ведь искать правильные слова. А пока ищешь – размышляешь, и все начинает выглядеть иначе.
Если сразу улечься спать, когда рассердился или расстроился, станет только хуже. Но если об этом рассказать, можно понять, почему случилось то, что случилось. А если все еще и записать, то, бывает, и решение найдется. Это я обнаружил, когда у меня не хватало времени зайти к себе в комнату, включить магнитофон и поболтать с ним пару часов. Я стал носить в кармане ручку и подставки для пива, чтобы записывать то, что не хочу забыть.
Вот они, лежат рядом. Восемь штук. Я их пронумеровал.
Вот что на них написано:
Вот что написано на подставках, и обо всем этом я должен рассказать. Посмотрим, сколько успею. И пойму ли в конце, что теперь делать. У меня три часа. Потом мы все вместе поедем к папе. Йохан тоже поедет. Это я папе пообещал, как полный идиот.
Все это для папы. Ради него я буду врать, пока он не поправится. Сегодня поеду с ним в другую больницу, переночую там, а на завтра назначена операция. Останусь ждать до конца.
