– И я не знала, – радостно сообщила Пел – и тут же получила пинка от Либби.
– Вылетело из головы, – объяснил я.
Йохан подошел к папе, они пожали друг другу руки. Папа сел в кровати, и Либби его поцеловала. Он спросил, как дела в школе, сестра ответила, что хорошо. Все мы врали напропалую.
Пел поставила папе на живот коробку и вынула оттуда четырех ежиков:
– Это тебе.
Ежики тут же расползлись по кровати и один за другим шлепнулись на пол.
– Если у них вырастут крылья, ты умрешь, – сказала Пел.
Папа прижал ее к себе.
– Спасибо! А где Брик?
Мы переглянулись – я, Либби и Йохан. Пел охотилась на ежиков.
– Mais elle est amoureuse![18] А вы ведь знаете, мсье, любовь подобна волнующемуся морю. Кто окунается в него впервые, еще не умеет плавать.
– Ее друг уехал, – перевела Либби.
– Бедняга Брик! – сказал папа.
А Йохан добавил:
– Недаром les hollandais[19] говорят «влюбиться по уши».
Его французский акцент звучал очень правдоподобно, но, по-моему, он все выдумывал на ходу. Подозреваю, что Валпют лучше говорит на тувалу, чем Йохан – по-французски.
Папа поинтересовался, как дела в отеле. Либби возразила, что такие вопросы задавать нельзя, но Йохана было уже не остановить:
– Bien, très bien![20] Отель забит иностранцами по самую крышу.
– А Валпют как?
– О, mon petit[21] Валпю! Я заплатил ему за четыре месяца, и он расцвел, как роза. Вальсирует по своей cuisine[22], словно ему не сто лет, а восемьдесят!
– Валпюту семьдесят, – сказал папа.
Тут дверь распахнулась, и в палату кувырком ввалились два больничных клоуна. Папа перепугался, это было видно: у него перехватило дыхание.
– Салют сердечному больному! Мы клоуны! Заставим вас смеяться. Болезнь уйдет, чтоб впредь не возвращаться!
Клоуны приблизились к папе. Тот хотел было спрыгнуть с кровати, но ему помешали провода.
– Вон из палаты! – завопил он.
Зрачки у него расширились, словно из них сейчас выстрелят пушечные ядра.
– Приставали бы лучше к здоровым людям! – крикнул он. – Но на это у вас кишка тонка!
Йохан схватил клоунов в охапку и сорвал с них парики и носы. Знали бы они, что могут ответить ему тем же…
– Йес! Йес! Йес! – радостно заверещала Пел, но тут один из ежиков вырвался на свободу, и ей пришлось выбежать за ним в коридор.
Клоуны заторопились к выходу, топая ботинками. Шлепая ботинками. На пороге один из этих идиотов обернулся и крикнул папе:
– Эгоист!
Парики и носы я выкинул в окно.
В палату с ежиком в руках зашел медбрат, которого я видел в прошлый раз, сказал, что ежи нарушают больничную гигиену, и подключил папу к кислороду.
– Похоже, вы переволновались, – сказал он.
– Тогда зачем вы пускаете клоунов? – спросила Либби.
– Мы их не пускаем, – ответил медбрат, – мы уже три недели пытаемся их поймать.
Он засунул ежа в коробку и объявил, что посетителям пора прощаться. Либби и Пел поймали трех оставшихся ежиков. Я и пальцем не пошевелил. Сестры отдали зверьков Йохану, а тот вернул их в коробку, все еще стоявшую на кровати. Склонившись над коробкой, он оказался совсем близко к папе, и папа спросил:
– Ты там к моей Либби не пристаешь?
– Пап, ты что! – возмутилась Либби.
– Мне кажется, – сказала Пел, – Либби больше интересует некий Феликс.
И повалилась на пол от хохота, не договорив до конца. Небось в штаны наделала, так ей понравилась собственная шутка. Макияж она стерла – и снова превратилась в мою младшую сестричку. Когда она такая, я души в ней не чаю.
– Пел! – завопила Либби.
Но, по-моему, ей самой было смешно.
Реакцию Йохана за бородой было не разглядеть, но вслух он сказал:
– Quel dommage[23], мне пора. Отель «Grande L» нуждается во мне.
Медбрат попросил его забрать ежиков с собой.
– Забери-забери, – поддержал его папа, – пока у них крылья не выросли.
Пел взяла коробку в руки.
– А Феликс молодец, правда? – сказала она и получила еще одного пинка от Либби.
– Главное, чтобы он с Либби хорошо обращался, – отозвался папа.
Он ничего не понял. Я присел на край кровати.
Папа добавил:
– Нравится мне этот Йохан. Кого-то он мне напоминает…
А может, он как раз понял все?
Но через час папа уже лежал весь какой-то… Как сказал бы Феликс, понурый. Через час он уже весь какой-то понурый лежал на носилках в машине скорой помощи. По одну сторону носилок сидела медсестра, она следила за приборами и мониторами, по другую сторону – я. Все молчали. Мне казалось, я задыхаюсь. Лежа на носилках, папа все уменьшался и уменьшался. И все бледнел и бледнел. Мне было страшно: вот он сейчас рассыплется в порошок и вылетит в окно с порывом ветра. Я понимал, что это невозможно, но не мог отогнать эту мысль. С мыслями иногда сложно совладать.
Я спросил, нельзя ли включить сирену. Оказалось, можно. Но только в туннеле, потому что там она звучит красивее всего, сказала медсестра. Вскоре мы заехали в туннель, и водитель включил сирену. Папа тут же попросил ее выключить. Я извинился. Когда мы выехали из туннеля на солнечный свет, папа облегченно вздохнул.
