По сравнению с больничными палатами номера в нашем отеле просто роскошные. И кровати тоже. И море – здесь мне не хватало моря. Дома я уже не замечаю его шума, даже когда оно пытается вымыть дюну из-под отеля. Я привык к нему, как к собственному дыханию. А вот в больнице я очень ясно слышал, что моря тут нет. От тишины болели уши. Я точно знал, что не смогу заснуть в этой неуютной палате, в этой неуютной постели, в этой тишине.
Свет выключили. Спустились сумерки. На соседней кровати ворочался папа. Он, конечно, думал о завтрашнем дне, о том, что с ним будут делать. И я тоже об этом думал. Хоть и не хотел. Потому что знал, что так точно не заснешь.
– Папа, – спросил я, – а женщины умеют читать мысли?
– Я тебе больше скажу, – отозвался папа, – они умеют видеть с закрытыми глазами.
– Ты шутишь!
– Шучу. У тебя уже есть подружка?
– Э… нет.
– А та симпатичная девочка, что стояла рядом со мной на стадионе? Напомни, как ее звали?
Изабель! Изабель!! Изабель!!!
– Понятия не имею, о ком ты, – ответил я.
Я сказал, что совершенно не понимаю девочек.
– Ну и не надо, – утешил меня папа. – Я вот не стремился понимать маму. Просто радовался, что она есть. Существует на свете. Этого мне было достаточно. Ты ведь не пытаешься понять облака, понять море, понять песок? Ты просто радуешься, что они есть. Так же и в любви. Понимать тут нечего.
Я собрался с духом и спросил:
– Папа… а правда, что мама хотела только дочерей?
– Ты что, с дуба рухнул? Она так надеялась, что после Либби и Брик у нас родится мальчик! Она все для этого сделала. Ей нужен был мальчик, только мальчик и никто больше! Она изучила положение луны и звезд, потому что, когда они находятся в определенном месте на небе, вероятность родить мальчика возрастает. Ну то есть если в ту ночь его зачать.
– Это мне знать необязательно, – сказал я.
– По-моему, она даже молилась о мальчике. Нашла в интернете африканскую песню, которую нужно петь перед зачатием, и пела ее.
– Пап!
– Нет уж, спросил – так слушай. Само зачатие тоже было необыкновенным. Маме рассказали об одной позиции, которая… Ты знаешь, что такое позиция?
– Знаю: вратарь, защитник, нападающий, – буркнул я и закрыл ухо подушкой.
С меня было довольно.
Полежав так какое-то время, я снова высунул ухо, и папа сказал:
– Кос, мама была от тебя просто без ума.
По-моему, моя улыбка озарила темную палату.
– Мама обожала мальчишек. И мужчин. Она всегда говорила: мужчина должен уметь тебя рассмешить, мужчина должен считать тебя красивой, мужчина не может быть предсказуемым, мужчина должен любить твое тело, но не висеть на тебе целыми днями, мужчина должен читать много хороших книг.
– Пять, – поправил я.
– Шестую я забыл.
– Разве женщины не хотят, чтобы мужчина был еще и красивым, или сильным, или умным?
– Про это мама ничего не говорила.
– Или чтобы у них волосы на груди росли?
– Нет, ничего такого. Дай подумать.
– Может быть… чтобы у них штуковина была побольше?
Папа замолчал. Я видел, как он думает. Потом он приподнял одеяло, глянул у себя между ног и сказал:
– Слава богу, нет.
И мы рассмеялись. Мы хохотали так громко, что в палату зашла рассерженная медсестра.
– Пожалуйста, ложитесь спать, – сказала она. – Вы здесь не смеха ради.
– Хорошо, сестра, – ответил папа.
– Спокойной ночи, сестра, – сказал я.
Она тоже пожелала нам спокойной ночи и ушла.
Мы старались не смотреть друг на друга, потому что знали, что опять покатимся со смеху.
– Вспомнил, – вдруг сказал папа. – Вот мамина шестая заповедь: мужчина не должен стремиться походить на других. Она говорила: если ты так хочешь быть похожим на кого-то другого, так давайте мне лучше его. Нужно всегда быть самим собой. И вот еще: ту девочку зовут Изабель. К счастью, с головой у меня пока все в порядке.
Теперь я не мог заснуть, потому что все время думал об Изабель.
Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким, как на следующее утро. Все были со мной чрезвычайно приветливы, ничего не скажешь, разрешили подождать в комнате медсестер. Я там уселся, но потом меня стала раздражать их форма. И больничный запах. И неправильные вопросы, которые мне все время задавали. Почему я жду один, где моя мама, нет ли у меня дяди или тети или бабушки с дедушкой. Но у меня есть только три напуганные сестры. И отец. Я был не против ждать в больнице, но только рядом с папой. В операционной. А это было запрещено. Мне, конечно, не хотелось видеть, что именно с ним делают, но я мог бы отвести взгляд и держать его за руку. Хотя тогда я бы все слышал. Они ведь распиливают грудную клетку. Потом раскрывают ребра, как двери ковбойской таверны. Салуна. Это чтобы добраться до сердца и сосудов. Так что мне пришлось бы слушать жужжание пилы.
К счастью, рядом с больницей был парк. Мобильный у меня с собой, пусть позвонят, когда операция закончится.
