В жизни так долго не сидел на скамейке. Каждая минута была длиной в десять мрачных мыслей. Я так долго там сидел, что меня охватила уверенность: папа умер, а мне не звонят из трусости. Потому что совершили какую-то ошибку. Тогда я встал и пнул соседнюю урну так, что на ней осталась вмятина. До сих пор нога болит.
Трудно поверить, что все это произошло сегодня утром. Кажется, что прошел месяц. Есть два вида времени: одно время ползет, другое бежит. В одном и том же мире. В одной и той же голове. Я мог бы это объяснить, но неохота. Некогда. В общем, я пнул урну, а телефон все еще молчал, и я подумал: ну все, папа умер. Что теперь делать?
И вдруг в голове все прояснилось.
Я думал: если папа умер, я спасу наш отель. Я буду творить такое, чего никто не ожидает от тринадцатилетнего мальчика. Я буду как мама до болезни. Я буду все делать припеваючи. Папа сказал, что я должен быть самим собой. Буду собой. Я сын своих родителей, и я все могу!
Когда это пришло мне в голову, я очень ясно почувствовал в себе маму. Услышал ее голос. Я и забыл, как он звучит. У нас есть пленка, на которой она поет ту песенку про четырех поросят, но хоть я крутил ее тыщу раз, как только песенка заканчивается, я забываю мамин голос. Мама исчезает. Ее долго не было у меня в голове. А теперь есть. Она вернулась, и я подумал: я сын своих родителей, и я всегда буду думать о них и делать все, что они уже делать не могут. А если к нам заедет кто-нибудь из бывших постояльцев, то скажет: «Сразу видно, дела у твоих родителей идут хорошо. Какой это все-таки чистый и разумно устроенный отель! Лучший на свете!» А я кивну и поселю их в комнату с видом на море.
Я побрел обратно в больницу, и мне сообщили, что операция еще не закончилась. То есть папа, скорее всего, еще жив. Я опустился на скамейку и начал бороться. Я точно знал, что папа тоже борется. У себя в голове. Когда борешься – живешь, а если бороться вместе, то шансы выжить увеличиваются.
Я сел рядом с папой. У него в голове. Мы сидели на балконе его комнаты и смотрели на море.
– Я не умру, – сказал папа.
– Ты не умрешь, – сказал я. – Ты не умрешь. Ты не умрешь.
– Я останусь с вами, – сказал папа.
– Еще на сто лет, – сказал я.
Из моря поднялось солнце. На западе. Это невозможно, и все же это случилось. Потому что все наши желания исполнялись. Папа положил мне руку на плечо. Но это оказалась рука врача. Врач объявил, что операция прошла успешно.
– Папа жив?
– Еще как жив! И проживет еще очень долго.
Врач помог мне встать и повел в палату, где лежал папа.
– Ему больше не грозит инфаркт?
– Мы будем за ним хорошенько присматривать.
– А если… если я ему расскажу кое-что, что его очень обрадует, просто очень, его сердце выдержит?
– Если он ужасно обрадуется, нужно ему обязательно рассказать. Это лучшее, что ты можешь для него сделать.
Но я не мог ничего рассказать, потому что папа спал. Он по-прежнему был весь опутан проводами. И выглядел так, словно любой порыв ветра мог унести его с собой в окно. Но под одеялом, под простыней, под пижамой, под кожей, в том месте, которым он так любит маму, все опять было хорошо.
Я развернулся и хотел было выйти в коридор, но папа вдруг что-то проговорил. Я не поверил своим ушам, но, клянусь, он сказал «Ку-ку!». Самое дурацкое и самое красивое слово, какое я когда-либо слышал. Глаза его были открыты.
Я подошел к нему и взял его за руку.
– Пап, – сказал я, – хочешь, я тебе кое-что расскажу?
Он улыбнулся.
– Меня выбрали. В среду я буду участвовать в отборочном матче «Аякса».
Его улыбка испарилась, рот слегка приоткрылся. Я перепугался до смерти. Но он тихо сказал:
– Я так тобой горжусь!
И сжал мне руку. Легонько, словно ее коснулся ветер. Глаза у него закрылись.
Я поцеловал его в щеку.
Врач взял меня за руку и повел к двери.
– Отлично, – похвалил он. – Ты все сделал правильно. И прими мои поздравления.
Я хотел было поблагодарить его, но папа вдруг еще что-то сказал. Он прошептал:
– Кос, если хочешь чего-то добиться от девочки, попроси у нее прямо противоположное.
Я осознал, что произошло, только когда снова остался один и шел к выходу из больницы. Не удержался и закричал, сжал кулаки и завопил: «Йес! Йес! Йе-е-е-е-есссс!» Как будто забил по три гола и в первом, и во втором тайме. Окружающие забросали меня сердитыми взглядами – в больнице ведь лежат и умирающие, и те, кто только что умер, – но в тот момент мне было все равно. Уж извините.
Я позвонил Либби и сказал, что все прошло хорошо. Все. На втором «все» у меня вырвался странный всхлип. И какой-то писк. Либби сказала, что купит торт, огромный торт, на последние деньги, и хрен с ним со всем. Она спросила, какой торт я бы хотел – со взбитыми сливками или мокко. На последнем слове она тоже всхлипнула. Поэтому я выбрал взбитые сливки. Мне было все равно.
Через пятнадцать минут я ехал в поезде и смотрел в окно. И никогда еще мир не казался мне таким прекрасным! Я чувствовал себя другим человеком. Мама хотела сына и только сына, и вот он я! И навсегда им останусь.
