Она подскочила ко мне, притянула мою голову к своей и прижалась губами к моим губам. Черт, уже третья девчонка за вечер хочет со мной поцеловаться, и каждый поцелуй нравится мне все меньше и меньше! Я изо всех сил сжал губы – как будто сестра собиралась залить мне в рот соляную кислоту.
– Ну давай же! – приказала Брик. – Открой рот!
– Не хочу, – выдавил я через щелочку.
Брик сделала еще одну попытку.
– Давай же, я ведь твоя сестра!
– Ну вот именно!
– Но ведь мне надо же на ком-нибудь потренироваться!
Мы еще немного потрепыхались, и она наконец сдалась.
– Какой же ты паинька! – сказала она. – Я ведь тебе помогла.
– Ну хочешь совета?
Совета она хотела.
– Слушай, – сказал я. – Если будешь совать ему в рот сырный кубик…
– Чего?
– Такой, знаешь, на зубочистке…
– Ты вообще о чем?
– Будь поосторожнее!
– Это и есть твой совет?
Я кивнул.
Брик развернулась, зашла обратно в комнату и закрыла за собой дверь. Из-за двери донесся ее голос:
– А ты – мое золотко.
В коридоре появилась Пел. Она надела съежившийся свитер Брик и сильно накрасилась. Намазала красной помадой все что угодно, только не губы. Как клоун из провинциального цирка.
– На тебя, Кос, у меня времени нет, – заявила она. – Я тоже иду на свидание.
– И кто же он?
– У него есть усы.
– А с Либби ты об этом поговорила?
– Либби и Феликса-то заарканить не может.
– Вообще-то детям уже спать пора!
Пел надула щеки, хрюкнула и побежала дальше с криком:
– Ужасных тебе снов!
Мне хотелось рассказать папе про «Аякс», но звонить было уже поздно. Я зашел в его комнату и осмотрелся. Старый шкаф. Возможно, антикварный. Мамины украшения. Парик из настоящих волос. Папин шарф. Я намотал его себе на шею и открыл балконную дверь. В лицо хлестнул дождь, но мне было наплевать. Я сел на стул.
Я уже говорил: думаем мы ужасно быстро. За пять минут можно подумать почти обо всем на свете. И о том, что существовало. И о том, что будет существовать. Или не будет. Поэтому через пять минут я снова стал думать об Изабель. При этом я не завидовал сестрам, которые внезапно понаходили себе кого-то. Хотя сейчас, два дня спустя, я вдруг подумал, что все-таки завидую. Не Пел, конечно, а Либби с Брик. Потому что младшему ребенку выпадает меньше времени с мамой и папой, чем старшему. У Либби мама была на шесть лет дольше, чем у меня, и папу она знала, когда тот еще был молодой. И стройный. Живот у него после маминой смерти вырос. Он тогда начал пиво пить. Не вижу, в чем связь, но говорят, так часто бывает. Они целовались как сумасшедшие, наши мама и папа, а если поцелуи вдруг кончаются, а ты делаешь по глоточку пива за каждый неполученный поцелуй, то и оглянуться не успеешь, как потяжелеешь под сто кило. Поцелуи помогают не толстеть.
Одна женщина, которая останавливалась у нас в отеле с мужем и восемью детьми, сказала: «Неважно, восемь у тебя детей или один. Ты даришь им всю свою любовь. Вкладываешь в них все свои силы. И тот, у кого один, в конце дня чувствует себя таким же усталым, как тот, у кого восемь. И таким же счастливым». Ну вот, поначалу вся мамина и папина любовь доставалась одной Либби. И фотографий ее в младенческом возрасте целая куча. У нас с Пел и Брик тоже есть такие фотографии, но всегда вместе с Либби. Она присутствовала при всем, в отличие от меня. Даже на родительской свадьбе побывала. На шесть лет больше мамы и на шесть лет больше папы. Это ужасно много. Папа тогда еще играл в футбол. Я мог бы смотреть, как он играет. Играл папа, по его собственным словам, очень здорово. А вот мама в футболе совершенно не разбиралась, если верить папе. На самом деле больше всего, больше всего на свете мне хочется рассказать маме про «Аякс».
Пусть обезьяна, конкурс красоты, дерущиеся девчонки и горе Брик подождут: сперва я должен рассказать про папу. Все мои мысли сейчас о нем. Пока не освобожу голову, ни о чем другом думать не удастся. Так что сначала про то, как мы ездили в больницу с Йоханом. Это было вчера, в воскресенье, после того как я рассказал про пятницу. Я еще не запутался.
В больницу мы поехали все вместе, на велосипедах. Только Брик осталась дома. По причине своего большого горя. Причина была уважительная. Зато с нами поехал Йохан. Мы договорились звать его Йоханом сразу после того, как он приклеил себе парик, усы и бороду и надел очки. Чтобы привыкнуть. Чтобы не оговориться в присутствии папы. Ну и для смеха. На пороге папиной палаты Либби поцеловала Йохана и пожелала ему удачи. Йохан нервно кивнул.
Папа лежал в постели одетый, готовый ехать в другую больницу. На доске для заметок все еще висела моя медаль, а рядом с маминым портретом стояла банка с гусеницами Пел. Они еще не окуклились.
Я заговорил первым. Спросил, как дела. Папа ответил, что не курит уже сто сорок три часа, двадцать две минуты и (он взглянул на часы) пятьдесят секунд.
– Mais très bien[16], вы заботитесь о своем здоровье! – воскликнул Йохан.
– А вот и Йохан, – представил я его.
– Не знал, что он из Валлонии[17], – сказал папа.
