– Он пришёл ко мне и сказал, что Эля родила сына. Моего сына. Но он не хочет воспитывать чужого ребёнка. Это исключено, они с Элей начнут жизнь с нового листа, у них будут свои дети. – Рассказ давался Елагину тяжело, он с трудом держал себя в руках. – Забирай своего, сказал, я всё устрою. Эля не возражает, это и её решение. Она хорошая жена, она согласна со мной, – мужчина перевёл глаза на лицо Элеоноры, чтоб увидеть её реакцию, но лицо женщины было бесстрастно. – Я был удивлён, что ты, Эля могла так поступить. Сознаюсь, вначале я презирал тебя…
Елагин замолк, видно, ждал её слов, оправдывавших и объяснявших всё, но женщина молчала. Плотно сжав губы, она неподвижно сидела за столом, лишь едва заметно вздрогнула от его жёстких слов.
– Продолжай, – наконец, произнесла она; её руки пришли в движение, коснулись золотого браслета на запястье, потом потянулись к сумочке, лежавшей на коленях. Беспокойные руки искали покоя, искали и не находили его.
– Раевский взял с меня клятву, что никто об этом не узнает. Только мы трое будем об этом знать. «И ещё прошу, – сказал он, – никогда с моей женой не заводить разговоров об этом. Ни при каких обстоятельствах. Мы хотим навсегда забыть эту историю». Надо ли говорить, что я был шокирован этим предложением?!
– Почему ты не пришёл ко мне? Почему не убедился, что я точно этого хочу? Почему?! – Элеонора достала из сумки пачку сигарет и, вытянув одну сигарету, беспомощно оглянулась. Поняв, что здесь не курят и никто не протянет ей зажигалку, убрала пачку на место.
– Это было одним из условий Раевского – никаких встреч. Да мне и в голову не могло прийти, что Роман может обманывать. Это ж Ромка… Я ни минуты не усомнился в его словах. В таких вещах не обманывают… К тому же всё произошло очень быстро, Эля, было уже совсем не до встреч. Если б не мама – пришлось сразу уехать к ней – я один никогда бы не справился новорождённым сыном…
Филипп сидел, опустив голову, разглядывая пол, выложенный мозаичной плиткой. Как она могла?! Как могла так поступить его правильная, справедливая мама, которая с детства учила Филиппа честности и порядочности?! Которую он любил, и эта любовь сейчас медленно сгорала в его душе. Оставалась крохотная надежда, что есть какое-то разумное объяснение такому чудовищному поступку.
– Теперь послушайте меня, – Элеонора выпрямилась на стуле, её лицо с лихорадочно блестевшими глазами исказилось гримасой гнева. – И узнайте всю правду. Вы, оба! Нельзя оставлять надолго беременных подруг, – она повернулась к Елагину. – Тогда тебя не было целую вечность. А обо мне пустили слухи, грязные слухи, об этом говорили на всех углах… Для меня настали ужасные дни. Стыд, отчаяние – тогда я узнала, что это такое… Умереть хотелось, руки на себя наложить, потому что неправда то, что говорили обо мне люди. И эта несправедливость убивала… Ты, Александр, тоже не поверил мне, я видела это по твоим глазам. Потому что неправда была так похожа на правду. Потому что называлось имя того, с кем, якобы, я гуляла… Боже, какое ужасное слов…
Она замолчала, на минуту задумавшись.
– Только Раевский, единственный, тогда был рядом, только он поддержал меня…
– Может, он и распустил эти слухи? – подал голос Александр Евгеньевич. – С него станется…
Элеонора подняла руку, ладонью вперёд, призывая молчать.
– Я знала, что беременна двойней. И вот… после родов мне сказали, что… один малыш умер. Слишком слаб оказался. Это было горе, настоящее горе. Раевский утешал меня, как мог, сумел вырвать из депрессии, в которой я тонула. А ребёнок, значит, остался жить!? Кого благодарить за это чудо?! – На глазах Элеоноры выступили слёзы, она смахнула их резким жестом. – Марк… Какое прекрасное имя ты ему дал… Я счастлива и несчастна одновременно. Значит, это всё Раевский подстроил… Мерзавец! Значит, два чужих ребенка в доме для него было невыносимо…
Она поднялась, её губы дрожали. Воспоминания о прошлом совсем лишили её сил.
– Мне надо прийти в себя… Не провожайте… – сказала уже на ходу.
– Я всё же отвезу её домой, – Фил вскочил, глядя вслед матери. – Простите…
– Мы сможем увидеться завтра? – Елагин тоже встал, на его потрясённом лице лихорадочно блестели глаза.
– Да-да, конечно. Я позвоню.
Филипп хотел сказать ещё что-то важное, доброе, чтоб успокоить этого человека, чтоб его прерывистое дыхание сменилось вздохом радостного облегчения. И, может, улыбка появилась бы на измученном лице. Но Филипп не знал таких слов, жизнь ещё не научила находить их. Пробормотав, «всё будет хорошо», он стремглав бросился к выходу.
Время отъезда неумолимо приближалось. Неужели всего несколько коротких дней быть им рядом друг с другом? А кто ей скажет, что делать с отчаянием, которое каждый раз охватывало Веру, когда она думала об этом. Уехать? Но как? Они оторваться друг от друга не могли, любую свободную минуту вместе. И короткие ночи в их безраздельном владении, на горячих простынях каждую ночь разворачивался древний, как мир, спектакль чувственной любви.
